Филологиня

Глава 29. Черный плащ

Собрания в малом зале ПТУ-4 стали проходить еженедельно. Так как Леонид приходил на регулярные сходки после долгих уговоров со стороны соратников, то председательствовали по очереди члены мафиозной четверки. У каждого председателя постепенно выработалась своя манера ведения совещаний. Богатый к субботе подготавливал долгую, мучительную для слуха речь, в которой, как всегда, казнил сильных мира сего и пока миловал колеблющихся. Мэлис, дорвавшись до трибуны, требовал решительных мер по претворению в жизнь ноябрьских тезисов, а именно: «Разрушим храмы официальной прессы», «Смерть Навекаеву и детскому альманаху «Щетинка» и т.д. Денис, наиболее прогрессивный из четверки, читал по главам свою диссертацию «Технический век и рождение нового ритма», в которой призывал плюнуть на дактиль и выдавить им глаз приверженцам классицизма. Боря взял на себя обязанность сообщать, сколько лет со дня рождения или смерти какого-либо поэта минуло в последние дни. По его инициативе общество отметило двадцатипятилетие Дениса и его исторический вклад в развитие мертвой литературы.

Леонид после памятного нам второго совещания более не председательствовал. Он скромно сидел на своем стуле за красным столом президиума и ждал своей очереди читать. Так как особым постановлением четверки было решено выпускать на трибуну по десять чтецов за совещание, то очередь Мирова наступала обычно в десять-одиннадцать часов вечера.

Честно говоря, читал Миров чаще всего из старых черновиков. В последнее время под бременем похвал, оваций и обильной лести мировская муза изрядно обленилась, и стихи рождались редко. Зато иссякшее вдохновение с лихвой компенсировало усилившееся заикание. Казалось бы, град аплодисментов и поток лестных прозвищ, что обрушились на голову Леонида, должны были приободрить, заставить поверить в себя и распрощаться со всякими заиканиями, нервными тиками и жестоплясками, но вышло наоборот. Леонид стал очень заметно запинаться, передергивать лицевыми мышцами и взмахивать руками, как бы отстраняясь от чересчур жадных взглядов публики.

Но, как говорила та часть аудитории, что обычно составляет основу всяких сект и фан-клубов, мертвому поэту номер один все эти дерганья, иглозаедания и сигнальная жестикуляция были к лицу. «Леня, – говорили фаны, – это гениальный киборг. Он рассчитан на шесть вольт, а в него вставляют «Крону». А так он мертвее всех мертвых». Причем, такие предположения высказывались без тени иронии. Мирова, действительно, считали каким-то поэтичным зомби, и даже пытались подражать его отчаянной жестикуляции и бубнящему голосу. В общем, из Леонида сотворили кумира.

Но кумир и сам подливал масла в огонь нездорового интереса к собственной персоне. Так, к примеру, ожидая своей очереди, он веселил скучающую публику разными фокусами. Сидя за столом, на своем коронном месте, незаметно от глаз бдительной четверки, Миров доставал с невозмутимым видом из кармана плаща пузырек с лекарством и, заранее продемонстрировав залу этикетку с надписью «Ядъ», заглатывал разом пятнадцать-двадцать драже. Когда зал подрывался на смешках, Богатый и Мэлис, эти блюстители серьезности, не могли понять, над чем смеются, и, в конце концов, укоризненно шикали на чтеца: «Нашелся тут Саша Черный!». Еще Миров порой от скуки выворачивал веки наизнанку и сидел с такой вампирской рожей до тех пор, пока его не просили что-нибудь прочесть. Однажды Мэлис не выдержал и крикнул, прервав очередного чтеца:

– Леонид! Если тебе скучно, выйди в фойе, не строй из себя этого! – кого строит из себя Миров, он изобразил в воздухе, но не очень понятно.

Однако же главной приметой мировского культа явилась, конечно же, популярность черного плаща. Кстати говоря, Леонид в скором времени купил новый черный плащ, такой же длинный, как и прежний, и так же оборвал на нем пуговицы, а поясок превратил в хлястик, скрепив сзади с помощью шикарной застежки. Новый черный плащ Мирова был скроен по последней моде, со множеством фишек, как говорится, и являлся единственной роскошью, которую поэт смог позволить себе за неполные тридцать лет.

Новинка не прошла незамеченной. На двенадцатое совещание, которое состоялось почти на исходе декабря, большинство мертвых поэтов вырядилось, несмотря на мороз, в такие же мрачные тона, какие предпочитал кумир. По залу шелестели черные плащи, черные пуховики, черные длинные куртки, а кто не смог почернеть, те до лучших времен довольствовались коричневыми и темно-синими тонами. Общество мертвых поэтов погрузилось в преждевременный траур.

Сама мафиозная четверка уже давно носила черное, но встретила всеобщий черноплащевой бум недовольной миной, а после, устами Мэлиса, разразилась программной речью. Но авторитет Леонида, без которого жизнь общества казалась немыслимой, оказался выше происков некоторых злопыхателей.

Против Мирова, как уже сказали, были бессильны любые силы зла. Но этого нельзя сказать в утешение иным членам общества. Среди рядовых мертвых поэтов мафиозная четверка нашла козлов отпущения.

Первой жертвой травли стала Изида Бах, со всей бесстрашностью анархистки продолжавшая совмещать торговлю самодельными книгами и посещение совещаний. Изида успела посетить четыре сходки, когда на пятой ее появление в зале громким стуком по трибуне опротестовал Денис.

– Гражданка Бах! – крикнул он, отбарабанив затейливый рисунок костяшками пальцев.

Изида встрепенулась, замерла и, не поворачивая головы к трибуне, показала, что готова выслушать приговор.

– Изида! – так же громко обратился к ней Денис. – Я прошу вас больше не приходить сюда. Вы слышите? Избавьте нас от вашего присутствия. От вашего «Бронепоезда» так несет соляркой, что нашему Пегасу даже басни Крылова кажутся невкусными.

В зале дружно обхохотали эту плоскую шуточку, и Изида, оглядев присутствующих жгучим взором черных глаз, резко развернулась и четким шагом вышла прочь.

Больше она на сходки не являлась. На последующих собраниях долго были в ходу анекдоты о приверженке самиздата, но вскоре память об Изиде потускнела и стерлась.