Филологиня

– Я не про то, – повторил Богатый. – У меня ведь то же самое! Открываю тетрадь, беру авторучку и засыпаю. Я даже с бессонницей так стал бороться. Если не спится, беру ручку и тетрадь – и моментом засыпаю! У меня последняя вещь, знаешь, чем датирована? Третьим ноября! Я вот уже два месяца натуральный дохлый поэт! Ни строчки!

– Общество дохлых поэтов, – изобразил табличку в воздухе Миров, и Семен покатился со смеху.

В комнату заглянул Петр Николаевич.

– Тебе чего, старый? – насупился Богатый.

– Бессовестный! – покачал головой старик и скрылся.

– Если бы они знали, – вздохнул Семен, – что скоро их мечта осуществится.

– В каком смысле? – не понял Миров.

– Во-первых, я уже не поэт. Во-вторых, меня на радио пригласили работать. Так что, прощай, безработица! В этом доме теперь будет не два, а три уважаемых человека!

– А общество? – усомнился Леонид.

– Поиграли, и хватит, – поморщился Богатый. – И тебе туда не советую.

– Нет, – задумался Миров. – Это как у Сент-Экзюпери, всегда в ответе за тех, кого приручил. Там многие без меня своих сходок не мыслят. Я словно скрепляющая скоба.

– А я там, – сплюнул прямо на пол Богатый, – как не пришей к трусам рукав.

– Значит, радио?

– Радио «Феличита».

В один из пушистых декабрьских дней в новой квартире Мирова появилась Виолетта. К тому времени Леонид уже завел своеобразный «календарь разлуки» и подсчитал, что со дня исчезновения его возлюбленной прошел целый месяц.

Месяц, то есть тридцать дней, порой весьма значительный срок. Для Мирова эти тридцать дней стали переходным периодом, когда завершилась одна эпоха и началась другая. Прошлая жизнь, полная фантастических проектов и необузданных цветных иллюзий, подошла к завершению. Теперь Леониду казалось, что в нем умер поэт и рождается некое стандартное существо, из которого легче легкого будет вылепить обывателя. Теперь Леонид верил, что можно жить просто, подобно таракану, глотая крошки и бесцельно бегая из угла в угол. Теперь Миров убедился, что можно не писать стихи и при этом чувствовать себя вполне комфортно.

К новому окну он привык довольно скоро. Новый пейзаж был куда прогрессивнее старого, так как выходил он на проезжую часть, а внизу можно было обозревать посетителей «Детского мира», среди которых попадались довольно красивые девушки, сложением и одеянием напоминавшие Виолетту.

Этот новый пейзаж отлично уживался с кофе и сигаретами, а по ночам был и вовсе великолепен. По ночам зажигал окна дом напротив, и Миров становился невольным наблюдателем сцен чужой частной жизни. За короткий срок ему посчастливилось увидеть немало немых пьес и скетчей, сыгранных с безупречным артистизмом и непринужденностью. Однажды на его глазах насмерть подрались супруги на собственной кухне, в другой раз провела сеанс стриптиза какая-то молодая, хорошо сложенная женщина, несколько вечеров подряд в окнах наискосок плясали пьяные старухи с крыльями за спиной. За всеми этими безмолвными актерами в театре своего окна Миров наблюдал спокойно, безо всякого ажиотажа, не удивляясь и не сигнализируя им, мол, вы не одни во Вселенной! Если бы дом напротив в одну из ночей попросту исчез, и это бы не вывело Леонида из состояния безразличного спокойствия, не похожего ни на разочарование, ни на начало тяжелой душевной болезни.

И возвращение Виолетты, которое поначалу Миров вымаливал у небес, а потом попросту терпеливо ждал, зачеркивая дни, теперь не произвело на парня никакого впечатления. Он молча отворил дверь, посторонился и сказал только: «А, это ты», когда Виолетта приблизилась к нему и запечатлела на его лбу холодный поцелуй.

– Да, это я, – весело сказала девушка. – Была у тетушки в Новотроицке, отдохнула…

– Как тетушка, – равнодушно поинтересовался Леонид.

– Нормально. А ты чего такой кислый? Ты не рад мне?

– Рад.

– Рад! Как это весело сказано! Ты не болен, часом?

– Нет, ты что. Я здоров.

Виолетта усмехнулась, списывая Мировскую холодность на оторопь от неожиданности, сняла шубку, скинула сапоги и оглядела стены.

– А эта квартира куда лучше! Если вот здесь нарисовать дверь или повесить ложные занавески, то будет впечатление, что ты никуда не переезжал. Кстати, как ваше общество?

– Ничего. Функционирует.

– Тебя там на руках не носят?

– Почти угадала. Я там вроде языческого божка.

– А кто же жрецы?

– Мэлис, Денис и прочие. Заправил хватает.

– Подумать только! – усмехнулась Виолетта. – Мэлис – жрец!

– Это не тот Мэлис, – возразил Леонид. – Того Мэлиса уже давно нет.

– Другой? Странно, я думала, что это такое редкое имя.

– Это очень распространенное имя, – сказал Леонид. – А ты проходи в комнату. Там все по-прежнему.

Виолетта прошла в зал, который в ее мыслях оставался залом, покружилась по комнате и весело посмотрела на парня:

– Я изменилась? Не похудела?

– Изменилась, – помрачнел Леонид, – похудела.

Девушка опустилась на пол и грустно сказала:

– Ты тоже изменился. Хотя и не похудел. Впрочем, не будем об этом. Кстати, как Семен поживает. Он по-прежнему твой секретарь?

– Семен работает на радио. Он больше не поэт.

– Слава богу! – махнула рукой Виолетта. – Он и не был поэтом!

– И я, – сказал Леонид, – я тоже больше не поэт.

– Не говори глупостей, – испугалась Виолетта, – не пугай меня!

– Мне так кажется.

– Если кажется, надо перекреститься. А ты не забыл о своем обещании?

– Что я обещал?

– Завтра поедем к нам. Я познакомлю тебя с родителями.

– Ты все еще не выкинула эту идею из головы?

– Вот еще! – рассердилась девушка. – Было бы хорошо, если бы Новый год ты встретил у нас.

– До Нового года еще дожить надо. Две недели еще.

– Какой ты! Я за тобой прежде этого не замечала!

В ответ Леонид шагнул к книжной полке и вытащил пузырек с лекарством. Затем на глазах у ошеломленной Виолетты проглотил пригоршню пилюль.

– А! – вскрикнула Виолетта и кинулась к Леониду. – Ты, что, сошел с ума? Ты сошел с ума? Отвечай! Отвечай же!

– Оставь меня, – устало проговорил парень. – Давай ты завтра придешь, а? Завтра я тебе так обрадуюсь. Обещаю.

– А ты не умрешь? – всхлипывая, трясла его Виолетта. – Скажи, что это за таблетки? Они не опасные?

– Витаминки. Этикетка стерлась. Это я уже сам написал «Ядъ». Ты иди…