Филологиня

– Николай Макарович Олейников, великий русский поэт, автор галантерейного стиля в сатирическом жанре, за всю жизнь опубликовал только три стихотворения. Хармса при жизни признавали только детским поэтом, игнорируя его взрослые произведения! Неужели за это мы должны чтить общественный вкус, который с радостью рукоплескал только…

– Вкус не может рукоплескать, – заметил Миров.

– А? – оторвался от блистательной речи Семен. – А, это ты, Леня… Кстати!

Тут он снова повернулся к публике и закричал с удвоенной энергией:

– Инициатива создания нашего поэтического общества принадлежит вот этому скромному молодому человеку, который сидит за столом. Его зовут Леонид Миров. Мало того, что он явился вдохновителем нашего союза, и этот зал для наших сходок арендовал также он!

Тут сзади кто-то захлопал и засвистел. Это из-за кулис вышли Денис, Боря и Мэлис. В зале также вскочили и зааплодировали несколько фигурок. Леонид узнал Ольгу Симонову, Пухлого, его тощую подружку и Фрола. Постепенно захлопал в ладоши весь зал, часть публики встала и вот уже неуместная, но бурная овация загремела под сводами зала, не слышавшего ничего подобного со времен доперестроечных.

Странная вещь! Может быть, это дух бывших партийных сходок так повлиял на присутствующих, что они без лишних вопросов поддались общему энтузиазму? Или это врожденная восторженность, присущая рифмоплетам, охватила публику, толком не разобравшую, куда ее, собственно говоря, занесло?

Тут как бы в подтверждение теории наследственности, к сцене рванулась девушка в очках, на ходу вытягивая руку и крича: «Прошу слова!»

– Меня зовут Марина, – объявила она, задыхаясь, едва только вырвалась на трибуну, – я буду говорить от имени поэтического клуба «Факел», что базируется в Доме культуры «Космос». Нас здесь присутствует восемнадцать человек. Мы заочно ознакомились с вашим манифестом и по всем пунктам с ним согласны. Мы лично благодарим Леонида Мирова за его титанический организационный труд и объявляем, что в полном составе вливаемся в Общество мертвых поэтов. Обещаем не публиковаться, не бенефисировать и так далее…

Чуть не плача, девушка соскочила со ступеньки трибуны, и ее на лету подхватил Семен, выпятивший губы для поцелуя. Под аплодисменты зала Богатый и Марина расцеловались в знак слияния двух клубов, а на трибуну тем временем вырвался Мэлис и зачитал кодекс чести.

Каждый пункт кодекса зал встречал лавиной одобрения, бешено хлопая в ладошки и стуча откидными сиденьями. Особенно горячо было принято предложение восполнить учебу и чтение такими вот массовыми слетами в малом зале ПТУ. Каким образом тусовки с овациями, воплями и обильным слюноотделением могут компенсировать начинающим поэтам чтение и учебу, Леонид, хоть убей, понять не мог. Но, горько улыбаясь, он понимал другое: что ему отведена конкретная роль – роль гипсового вождя, на которого будут указывать пальцем, как на фундамент идиотской теории.

– Этот человек навсегда останется главной движущей силой нашего течения, – тем временем орал Мэлис, и Миров понял, что речь идет о нем, – как бы ни повернулась в дальнейшем его творческая судьба, мы будем ему благодарны… С нами будут считаться! Когда нас признают реальной силой, когда мы путем масштабных акций заставим о себе говорить…

Обрывки бешеных речей долетали до Леонида, как будто с улицы. Он то и дело проваливался в какой-то темный омут отстраненности. В этих провалах не было ни мысли, ни надежды, ни ощущения жизни…

– Лёнь, Лёнь, – расталкивал его тем временем Боря, – публика просит сказать.

Миров медленно, как умирающий Мао Цзе Дун, поднялся со своего места и вышел на трибуну. Оттуда он бросил робкий взгляд на Семена, словно ожидая от него суфлерской подсказки и, обративши взор к сидящим, сказал:

– Вообще-то я видел наше общество несколько иным. Я видел его, как тесный круг друзей, где радость общения будет связана с желанием поделиться с ближним цветами своей души. А цветы, растущие в нас – это наши стихи. Хватит речей. У нас не Политбюро. Выходите по очереди и читайте…

Из зала закричали:

– Верно! Давайте читать! Не морочьте башку!..

Первой на трибуну для читки вылезла Изида. Она выхватила свою книжку из кармана так, словно это был наган.

– Баррикады обнаженных тел, – угрожающе зарычала она, – это ли не архитектура смерти? Мне поверьте, как пророку, верьте: есть смертям пожизненный предел.

Это была, по всей видимости, новейшая книга поэтессы. Она прочла четыре вещи, и каждое стихотворение было завалено трупами, крест-накрест заколочено досками и перемотано пулеметными лентами.

Не успела Изида соскочить со сцены, как ее нагнал дерзкий выкрик Мэлиса:

– Гражданка Бах! Вы думаете прекратить свою торговлю? Двойной игры не потерпим, учтите!..

Изида пробормотала что-то невразумительное и нырнула в ряды сидящих. Следующим на сцену поднялся какой-то рыжий паренек и, от волнения забыв представиться, начал читать:

– Всю ночь напролет мне снилось, что ты где-то рядом. И вдруг… Письмо! И сердце в тебе усомнилось, и предал меня верный друг…

После рыжего вылез некий сморщенный пиит и громко заплакал:

– Рос я одиноко и сиро, как зверь в берлоге зимней. На тропке мая дымной мне хорошо, но сыро…

Леонид первых чтецов кое-как еще слышал, но дальше слух его сам по себе отключился. Он видел, как на сцену лезут и лезут отверженные прессой виршеплеты, как они разворачивают трубочки своих тетрадей и глупо шлепают губами…

Вдруг рядом с Мировым в этой немой картине очутился Фрол и, хитро улыбаясь, о чем-то заговорил. Леонил потряс головой и до него донеслось:

– Ты доволен? Говорил я тебе: не тормошите бездарность!..

– Почему же, – покачал головой Миров, – есть довольно оригинальные поэты.

Фрол сморщился, как один из последних чтецов и резко отвернулся. Леонид видел, как супержурналист брезгливо оглядывает читающих и качает головой в такт звучащим стихам. Мэлис, откинув голову назад, задумчиво полулежал на своем стуле. Богатый бешено хлопал каждому второму поэту, а поэтессам особенно, и призывал разделить его восторг окружающих. Денис и Боря под столом разливали водку…

В десятом часу выступления отверженных графоманов завершились, и публика потихоньку стала расходиться. Почти каждое лицо как бы светилось изнутри, а глаза говорили: «Ух, и начитался я сегодня!» Наверняка многие сегодня впервые читали вслух свои опусы под сводами бывшего партийного зала.