Филологиня

Глава 27. Все эти безумцы

Удивительно не то, как быстро порой рождается идея. Удивительно, как быстро подхватывают и искажают ее те, кто волей случая оказался рядом и помножил энтузиазм инициатора на собственную решимость к любым действиям. Хороша в этом случае любая идея, лишь бы ее можно было приспособить, как оправдание собственных, пусть и несуразных жестов. Дайте нам знамя, а уж мы под его вдохновенным полыханием наломаем дров! Нам просто необходимо покуролесить, так отнесите нас к какому-либо течению, и мы хлынем, сообща и буйно. Пускай при этом вы тысячу раз упрекнете себя за откровенность с дураками, нас это уже не касается. Как тайна, в которую посвящены трое, уже не тайна, так и идея, в которую, всяк по-своему, уверовали несколько человек, уже не идея. Там, где свежая мысль обрастает мхом застарелой злобы и подается к столу, как новое блюдо, рождается нечто ужасное. Там, где идея через мгновение уже клише, выструганное из древка мухобойки, рождается собственно идеология. Идеология – это рассуждение толпы идиотов о конкретной идее. Причем, каждый идиот видит ее по-своему. Сколько гнилых умов участвует в этом диспуте, столько является и дурно пахнущих проектов. И самое дурное здесь то, что отвечать за свершившиеся безобразия останется тот, кто сказал: «Ребята, у меня идея». Ибо, когда начнет рушиться храм, выстроенный пьяными зодчими, косорылые советчики будут уже далеко, а под обломками поруганной идеи останется тот, кто поделился тайнами своей души, не разглядев, кто же его собеседник.

Миров, по понятной причине уже охладевший к созданному им детищу, тем не менее, был приятно поражен количеством людей, явившихся на второе собрание общества. Не только все участники квартирной сходки были налицо, если не считать отсутствия Виолетты, все первые ряды были плотно забиты преимущественно юной публикой, и каждый сжимал в руке тетрадку или блокнот.

К тому же наш герой, как и все малоопытные молодые люди, был весьма лоялен к таким проявлениям душевной низости, как притворное уважение, подхалимаж и лесть, и стоило кому-нибудь назвать Мирова шефом, старостой или капитаном, как он тут же прощал за эту лисью уловку любые грехи, будь то будничное пренебрежение, панибратство или снисходительный тон.

Перед началом второго съезда мафиозная четверка, как мы теперь будем величать Семена, Мэлиса и пиджаков, была особенно озабочена и суетлива. То ли по предварительному сговору, то ли по сходству манер, но все четверо обращались в этот вечер с Леонидом, как с главой их организации. Каждый из них время от времени подходил к Мирову и нашептывал в ухо оргсоображения, предложения или просто восхищение идеей. Еще бы! Уже в половине шестого первые четыре ряда малого актового зала были заполнены, и ровный гул напомнил Леониду далекие дни прошлого, когда в подобной атмосфере ожидались начала комсомольских слетов или съезда передовиков учебы. Конечно, Мирову такое сходство не улыбалось, но в муравейниках прошлого он ценил дух массовости, и в то же время ощущение единства, то пресловутое чувство локтя, пусть даже оно настолько надумано, что стоит прогреметь детской хлопушке, и от всей этой сплоченной массы не останется даже запаха.

Первым к Леониду, одиноко сидящему за столом президиума, напротив пятнышка, оставленного покойным графином, подошел Мэлис и, наклонившись к его уху, прошептал:

– Лёнь, я подсчитал присутствующих. Шестьдесят четыре человека, черт возьми! Как мы будем заправлять этой толпой, ума не приложу!

В голосе Мэлиса прозвучали визгливые нотки дикого восторга, и это Мирова покоробило.

– Небось, не на субботник собрались, – ответил он. – Когда людей не просят рыть траншеи, с ними легче легкого. Тем более, чего нам ими управлять? Мы здесь все равны.

– Ну, это ясно, – продолжал шептать Мэлис, – но ты все равно за главного. Такая ответственность, сам понимаешь. Чтобы речь вышла, усекаешь? Впрочем, я рядом…

Все это Мэлис мог произнести и вслух. Но ему ужасно хотелось показаться со стороны одним из главных действующих лиц, чтобы в зале подумали: заправилы общества делятся мнениями.

– А ты садись рядом, – предложил Миров. – Как начнем, ты первый и говори.

– Нет, ты что! – отпрянул Мэлис. – Я же не основной. Тем более у меня дела, я побежал.

Какие дела у Мэлиса, было не ясно. Но он стрелой умчался за кулисы, и с минуту Миров сидел в одиночестве, слушая ровное жужжание сидящих в зале. Вскоре из-за кулис выбежал второй паяц – Семен, и на полусогнутых, стараясь не греметь по сцене, подбежал к Мирову. И Богатый тоже зашептал на ухо…

– Слушай, Сёма, – отстранился Леонид, ковыряя слуховой проход, который зачесался под влажным шепотком секретаря, – говори громко, все равно никто не слышит.

– Да-да, ага, – закивал Богатый, – сходи за кулисы. Там, на широком ящике, мужики… В общем, Денис зовет. А я пока за порядком послежу. Иди, иди…

Миров встал и отправился за кулисы. Там, на остове старой акустической колонки, сидели трое функционеров и, разложив на коленках закуску, мирно выпивали.

– Леонид Леонидыч, – кивнул Денис, – тяпните для смелости.

– Мужики, – развел руками Миров, – вы в своем репертуаре. Даже на собрании надо обязательно напиться.

– Мы не напиваемся, – возразил Мэлис, – у нас дрожь в поджилках. Мы для храбрости.

– Леонид Леонидыч, – повторил Денис, раскачиваясь, – выпей с нами.

Миров принял из холодных рук товарища крупный граненый стакан и с отвращением выпил. Боря услужливо протянул ему хлеб и кусок сыра.

– Вы тут завершайте, – строго сказал Леонид, – и сойдите в зал. За столом ни к чему кучковаться. У нас же не партячейка. Тем более, в президиум вас никто не выбирал.

Парни промолчали, и Миров вернулся на сцену. Там, с трибуны уже толкал речь Семен:

– Общество считает своей первоочередной задачей воспитание полноценной творческой личности! А о какой личности может идти речь, если нас с малолетства приучали верить в печатное слово, как в закон божий? Разве в газетах и журналах сидят не такие же, как мы? Почему мы должны им верить? С какой стати я должен оценивать стихи моих друзей через призму газетного столбца? Неужели только публикация на второсортной газетной подтирке может служить критерием величия творческой личности?

Леонид понял, что Богатый будет говорить долго, поэтому сел на место и посмотрел в зал. Там собралось уже около сотни человек, и вся эта огромная аудитория без единого звука внимала откровениям Семена. А тот продолжал: