Филологиня

– Не дам, – опять ответил Леонид, и на него накинулись оба экзекутора. Кривоногий работал своими кривыми конечностями, а Помятый приподнимал Мирова и опрокидывал обратно своей массивной, как у медведя, лапой.

– Прекратите! – взвизгнул Перстень, растолкал товарищей и указал им на дверь. – Выйдите вон! Если не умеете разговаривать с людьми!

Кривоногий, а за ним Помятый, ухмыляясь, вышли из кухни и, скорее всего, притаились за дверью.

– Дорогой, – нежно произнес Перстень, участливо глядя, как втоптанный в мусор Миров приподнимается. – Ты, часом, не учитель?

– Учитель, – буркнул Леонид и, открыв холодную воду, смочил опухшую нижнюю губу.

– Прости, прости, – будто бы тая смех, произнес Перстень и похлопал Мирова по плечу, – ты не привык к такому обращению. Ты благороден. Ты играешь Христа. А это в данной ситуации так глупо. Скажи адрес, и тебя оставят в покое. Этого дяденьку мы бы нашли и без тебя, просто времени в обрез. Если мы не найдем его сегодня, завтра он будет должен уже не пятьсот, а шестьсот долларов.

– Причем здесь я? – упрямо повторил Миров.

– Хочешь остаться не причем? – в голосе вымогателя появились зловещие нотки. – Ладно. Но погоди. Это еще не финал. Жди нас к чаю.

И, засунув руки в карманы куртки, добрый рэкетир вышел из кухни. В прихожей загрохотали шаги, и хлопнула входная дверь.

После ухода нежданных гостей, столь же скорого, сколь и их появление, Миров присел на подоконник и ощупал лицо. Скулы слегка болели, нос опух, но крови не было. Далее пострадавший изучил свое долгое немощное тело и установил обнадеживающий диагноз: ничего не сломали, только ребра с обеих сторон помяты и ноют.

Как ни странно, к бритоголовым ублюдкам Миров не чувствовал особой злобы. Незаслуженное оскорбление бросало тень больше на бывшего обитателя этой квартиры, да и к самой новой жилплощади у Леонида появилось некое раздраженное чувство. «Почему я не сказал адрес?» – спрашивал Леонид у себя и не мог ответить. Если бы, к примеру, адрес Мирова потребовали у термита, тот, несомненно, тотчас бы раскололся и даже проводил бы злоумышленников, лишь бы отвести подальше от своего гнезда. Почему же, зная наверняка, что защищает недостойную тварь, Миров упрямился и взаправду строил из себя святого? Таких людей, каким он себя показал, называют трудными.

Трудный никогда не задумывается, что творит, он заведомо убежден, что поступает по совести, не осознавая, что усугубляет не только свое положение, но и подставляет тех, кто рядом. Трудный даже гордится своей несуразной неподатливостью, своей терпимостью и упрямством. Но Леонид был не такой. Он даже жалел, что не освободил себя от последующих визитов этих неприятных типов. Но не было уверенности, что этим все закончилось бы. Покажи он себя сговорчивым простофилей, с него самого не слезли бы.

Не замечая, что уже наступила настоящая ночь, Леонид целиком погрузился в подобные размышления, все также сидя на подоконнике. Ему не хотелось ни курить, ни пить кофе, ни спать. Неожиданно далеки стали и идея общества, и друзья, и женщины. Все будто улетучилось. Осталось только смутное ожидание беды, некая угроза, предчувствие некрасивых и слишком громоздких для его маленькой жизни событий. «Идите все к черту», – просилось на язык, но не в силах выкрикнуть это вслух, Миров устало слез с подоконника и, добредя до дивана, рухнул лицом в подушку.

Проснулся он почти под утро. Утро в ноябре – это, собственно, все та же ночь. Но за окном слышны приметы грядущего дня: завывание троллейбусов, ускоряющих бег по пустынной улице мимо пустых остановок, непрерывный гул каких-то фабричных цехов, сдающих ночную смену, редкие голоса во дворе, принадлежащие, то ли ранним пташкам, то ли запоздалым котам.

Не понимая добрых пять минут, где находится и который теперь час, Миров держал голову на весу до тех пор, пока не заныла шея. Вслед за шеей ноющая боль перекинулась на грудную клетку, и дальше, на помятые вчерашним вечером ребра. Сразу поплыли пред глазами наглые морды местных мафиози, запуганный лик подставившего его термита, несуразные детки в вечерних нарядах, грузовое такси…

Ежась от холода, выколачивая из тела озноб, как кошка стряхивает с себя воду, Миров прошел на кухню, спотыкаясь и все так же сутулясь, отыскал в переездном бауле банку кофе, ложку, стакан и кофейник, и занялся приготовлением бодрящего напитка.

Закуривая и прихлебывая кофе, Миров не почувствовал себя легче. Вглядываясь в черный квадрат кухонного окна, он попытался определить, который час. Было что-то около половины шестого. Предутренняя синева, казалось, с каждым мгновением становилась все светлее, но неожиданно вдруг сгущалась в усталых глазах, и через миг проморгавшийся взгляд снова различал смену оттенков, и так без конца…

Поставив пустой стакан на стол, поэт с сигаретой вернулся на диван, полуприлег на спину и задумался.

Было ясно, что наглым посетителям необходимо дать отпор. Но как это сделать? Один он с ними вряд ли совладает. Подключить Семена? Это значит, переложить свои проблемы на чужие плечи. Собрать ополчение в виде Мэлиса, Богатого и пиджаков? А если в ответ бритоголовые поднимут под стяг всю свою армию, что тогда? Найдутся ли у Семена или у Дениса десятки друзей для защиты Общества? Да и Общество ли собрался защищать Миров? Не трусливого ли термита взял он под свою опеку, который, может быть, и впрямь задолжал этим ублюдкам?

Утомленный этими мыслями, не смотря на выпитый кофе, Леонид, ткнув погасшую сигарету в ножку дивана, перевернулся на живот и через некоторое время уснул.

Утренний сон, за которым утвердилась репутация самого крепкого и самого полезного, сморил растерявшего все ориентиры поэта. Сочетая благие намерения с блаженными просчетами, Миров вслепую шел по своей ухабистой дороге и, даже ясно осознавая, что заблудился, продолжал упрямо двигаться вперед. «Что-нибудь да будет», – самая усталая мысль на свете воодушевляла его, если может воодушевлять отчаявшееся бездумье, пагубная инерция на краю оврага или потеря весла в ста километрах от берега.

– Двери здесь никогда не запираются, – вдруг донеслось до его слуха спустя какое-то время. Пять ли минут пролежал в неподвижности на своем старом диване Миров, три часа или целую вечность, он не мог определить.

Было уже светло. Ненужная лампочка стыдливо горела в прямых лучах непривычно яркого солнца, сноп света, как луч прожектора, прослеживал десант мириадов пылинок, никогда не прекращающих свое движение вверх-вниз и обратно, а в дверях стоял Фрол.