Филологиня

Глава 25. Неписаные правила

В последнее время Леонид все чаще погружался в состояние полного равнодушия ко всему и всем. То, что еще вчера вызывало в нем живейший отклик или даже являлось по его инициативе, сегодня поблекло и утратило прежний аромат. Так, идея общества стала все больше напоминать сценарий нелепого спектакля, где ему по инерции приходится исполнять навязанную роль. Иногда Мирову хотелось как можно дальше углубиться в свой собственный мир, в свою темноту, от всей этой суеты, от новизны, опошленной сначала Семеном, а потом Мэлисом и компанией. Идея общества показалась ему увлекательной, горячей и правдоподобной, теперь ее как-то уравняли со всем сущим, пригладили и в то же время придали статус детской игры. Если манифест писался и произносился искренне, от всего сердца и был способен даже кого-то взбудоражить, то кодекс чести казался надуманным, книжным и отношение к нему могло быть только насмешливое, несерьезное.

Но, так или иначе, осознавал Леонид, начатую пьесу необходимо доигрывать. Пусть роль какого-то главаря ему опостылела так скоро, пусть детская игра вовлекла его в нешуточные для любого взрослого расходы, пусть через призму новой идеи люди, интересные по отдельности, кажутся теперь одноликой толпой отверженных графоманов, пусть! В конце концов, любопытно, чем все это закончится. Хотя есть предчувствие, что ничем хорошим.

Охлаждение, близкое по свойству разочарованию в идее общества, Миров почувствовал и по отношению к Виолетте. Для него две эти детали были неразрывно связаны. Неустойчивость идеи как-то влияла на чувство к не повинной ни в чем девушке. И наоборот. Казалось, что «общество мертвых поэтов» началось именно с появления в жизни Виолетты. Может быть, эти два события слились в сознании просто в силу своей близости по времени? Но Миров был уверен, не столкнись он с прекрасной филологиней в библиотеке, не было бы никакого ОМП. Вот, к примеру, встреча с Семеном не изменила его курса в океане творчества. А появление Виолетты с первого дня взбудоражило необходимостью каких-то перемен. Что это? Стремление возвыситься в глазах дорогого человека, желание оправдать его надежды? Может быть. Но зачем? Ее восхищению и так не было предела, а ее надежды никак не были связаны с подвальной организацией. Скорее, наоборот.

Все эти мысли неотступно преследовали Леонида и в старой квартире, и в новой. Эту мысленную жилу он разрабатывал и во время переезда, и за столом, обмывая с друзьями по цеху двойное событие: новоселье и кодекс.

После того, как Семен, Денис, Мэлис и Боря с воплями и пением покинули новую обитель поэта, сам поэт долго бродил по своей квартире и ловил себя на мысли, что обе жилплощади, прежняя и новая, мало друг от друга отличаются по внутреннему расположению. Только вот ноги по инерции хотели порой переступить порог второй комнаты, которой в новой обители не было. Тело натыкалось на стену там, где прежде пересекало линию прихожей. А в остальном все было абсолютно таким же. Слева от входа – санузел и кухня, справа – комната, которую по-прежнему хотелось назвать залом. Правда, теперь такое название было бы неоправданным, так как спальной не было.

Примерно через полчаса после ухода друзей в дверь тихо постучали. Леонид, недоумевая, кто бы это мог потревожить его по новому адресу, пока мало кому известному, откинул цепочку, щелкнул замком и распахнул дверь.

На площадке, почти темной за отсутствием лампочки, стояли три массивные тени. От теней пахнуло чем-то приторным, но это не был запах перегара. Посетители переглянулись, потоптались и один произнес:

– А где хозяин?

– Я хозяин, – не совсем твердо объявил Миров.

– А тот где? – спросил все тот же посетитель.

– Прежний?

– Да, наверно, – засомневался вопрошающий. – Нам его надо, позарез.

– Видите ли, – вежливо объяснил Миров, – мы совершили квартирообмен. Теперь я живу здесь, а прежний хозяин переехал.

– Ясно, – коротко бросила вторая тень и сделала шаг вперед. Вторжение поддержали и остальные. Отпихнув Леонида, гости, не разуваясь, прошли в кухню, и в свете сороковки хозяин разглядел неожиданных визитеров.

Все трое были наголо бритые, здоровые парни в кожаных куртках, люди того самого сорта, что вечно промышляют близ базаров, предлагают обменять валюту и прочее. Их нельзя было назвать гопниками, потому что тут налицо была даже какая-то солидность: всем троим наверняка было лет за двадцать пять. Во всех троих угадывалось некое братское сходство, с небольшими отличиями. Первый имел на руке золотой перстень, лицо второго было помято, как у профессионального боксера, а третий был заметно кривоног и весьма некрасив лицом.

– Свои долги, – медленно, будто жуя, начал золотой перстень, – он переложил на тебя, значит?

– Какие долги? – не понял Миров.

– А такие! – сказал кривоногий и вдруг с силой пнул его в голень. Леонид не ожидал такого выпада и присел от боли.

– Рано, рано, – укоризненно сказал Перстень. – Надо было объяснить товарищу ситуацию.

Помятый приподнял Леонида за плечи, участливо заглядывая ему в лицо, и пробормотал: «Это ничего, ничего». Миров ощутил, что невольно зло оглядывает своих собеседников и отвел глаза в сторону.

– Прежний хозяин, – опять заговорил Перстень, – был нам должен. Так, пустяк, пятьсот долларов. Когда-то он у нас занял незначительную сумму, но, понимаешь ли, проценты-то, они растут.

– А причем здесь я? – пожал плечами Миров.

Кривоногий хлопнул по столу и нервно заметался по кухне. Из троих он, видимо, был наиболее горячим и скорым на расправу типом. Двое других, окаменело ссутулясь, стояли неподвижно и изучающе глазели на свою жертву.

– Ты нам не нужен, – сказал Помятый. – Дай нам свой прежний адрес, вот и все.

Леонид вспомнил жалкое лицо термита, его несуразную супругу и глупых отпрысков, и ответил:

– Не дам.

На этот раз его двинул Помятый. Не размахиваясь, коротким тычком массивного кулака он свалил Мирова под умывальник, и бедный поэт, опрокинув мусорное ведро, затылком ударился о змеевидный изгиб трубы.

– Товарищ, – укоризненно произнес Перстень, – не вынуждай нас к некрасивым поступкам. На нас и без того немало грехов. Прежний хозяин этой квартиры – плохой человек. Заповедь любить ближнего на него не распространяется. Так, что, давай адрес и живи спокойно.

– Давай адрес, – склонился над Мировым кривоногий, будто адрес этот был написан на бумаге, и стоило протянуть руку, чтобы его получить.