Филологиня

– Я начинающий поэт, – с укором произнес Леня.

– Начинающий? – трубка подозрительно засопела. – Это хорошо, что начинающий. А я уже было подумал. Нет, не то. А фамилия ваша?

– Миров. Леонид Миров.

– Нет, не слышал, – облегченно вздохнул старик. – А по поводу?

– Испросить совета хотел, – проклиная Сему, рабским тоном продолжал Леонид.

– Спрашивайте, – милостиво зачавкала трубка. Видимо, старичок был оторван от интереснейшей трапезы. Леня с минуту помолчал, не зная, что сказать, а потом ляпнул:

– А это действительно Шавкин?

– Действительно, – успокоил его старичок. – Вы, наверное, насчет публикации в газете? Могу вам помочь. Но прежде надобно прочесть ваши вещи. Прочтите что-нибудь.

Леня оглянулся. Сема радостно кивал, будто знал, о чем идет речь.

– Здравствуй, дедушка Мороз, борода из ваты, – с выражением начал Леонид.

– Так вы детский? – разочарованно перебил его Шавкин. – Извините, но я детскую поэзию не рецензирую. Это область Теодора Навекаева из детского альманаха «Ростки». Хотите его телефон?

– Давайте, – безразлично сказал Леня и снова обернулся на Семена. Тот скакал на одной ноге. – Только побыстрее.

– Вот все вы молодые такие нетерпеливые, – заворчал дед, видимо, копая телефонный справочник. – Поскорее вам славу и почет подавай.

– Телефон какого-то Навекаева хочет дать! – прикрыв микрофон, крикнул Леонид теряющему терпение Семену. Тот отчаянно замахал руками:

– К черту! Поехали! У меня этот номер есть! Поехали, пока старик не сбежал!

Леня бросил трубку и, поспешая за торопливо семенящим другом, кричал на бегу:

– Так неудобно ведь! Трубку бросили, а сами в гости едем!

– Да он, пока мы доедем, забудет, что ты звонил, – засмеялся Семен. – Он гонимый. Нам от него только рецензию надо. Он динозаврик влиятельный.

Шавкин жил в фешенебельном по местным меркам районе. Пятиэтажный дом с мемориальной плитой, воздвигнутой в честь именитого жильца заблаговременно, располагался среди административных зданий, и перед ним росли три хилые елочки. По дороге Семен, давясь от смеха, рассказал, как присутствовавший на открытии мемориала в свою честь Шавкин прочел вступительную речь и завершил собственный спич автоэпитафией. Открытие мемориальной плиты живому еще поэту снимало республиканское телевидение, и анекдот об этом был в ходу даже в Москве.

Патриарх словесности жил на четвертом этаже. Шавкинский подъезд словно хвастал перед Мировым своей чистотой, и это неприятно отзывалось в сердце юного поэта. Старик встретил их приветливой золотозубой улыбкой, напрочь забыв о телефонной беседе, и знакомился с Мировым заново:

– Миров? Что-то не слышал. Должно быть, из начинающих?

Напоминать о досадном разговоре Леня не стал. В конце концов, уютная домашняя обстановка, какая присуща всем старческим обителям, делала своего хозяина более-менее сносным. К тому же, старичок любил погонять чаи в приятной компании и попотчевать сладким своих гостей. Поэтому пять минут спустя Леонид освоился и, уютно облокотившись на спинку кресла, глядел на портрет, украшающий стену над неисправным телевизором.

На портрете была изображена молодая красивая женщина, задумчиво читающая книжку в свете ночника. Мирову даже показалось, будто на обложке значится фамилия хозяина. Глядя на портрет, отхлебывая горячий напиток и прислушиваясь к беседе патриарха с Семеном, Леонид размышлял о превратностях фортуны.

– Сема, – тем временем мямлил дед, – почему ты так жесток в своих стихах? Что ни глагол у тебя, то кровавое действие: убить, покончить, зарезать… А где же христианское милосердие?

– Плевал я на него, – гордо отвечал Сема, яростно кусая пряник. – Оно закрывает глаза на безобразия, происходящие в мире. Все эти молитвы – заупокойная ересь, а призывы благословить врага своего – мазохизм. Ненавижу попов.

– Богатых тоже ненавидишь? – ехидничал старик.

– Слово «богатый» имеет множество оттенков. Это не только денежный мешок, но и духовное совершенство. Я богат стихами. Я их написал больше, чем Тяпкин с Ляпкиным, вместе взятые.

– За количеством гонишься? – не унимался дед Мирон.

– Количество не отрицает качество, – парировал Сема, – скорее, наоборот. Единственные дети через одного подлецы.

Слушай спор поколений, Леонид чуть было не уснул. Плакатные речи Богатого, что вырывались, откуда угодно, только не из головы, он слышал сотни раз и мог уже сам в том же духе прочесть с десяток монологов. Хихиканье Шавкина потихоньку стало выводить из себя. Леня помотал головой и прервал болтунов:

– Кто эта женщина? – он кивнул на портрет.

– Моя жена, – просто ответил Шавкин. – В молодости, разумеется. Ее уже семь лет нет на этом свете. Ей посвящены мои лучшие книги, и лучшая из лучших: «Автограф на саване».

– Автограф где? – не понял Семен. Старичок повторил.

– Отчего же она умерла? – вдруг ехидно улыбнулся Леонид. – Не от пылкости ли вашей любви?

– Все может быть, – нисколько не обиделся Шавкин. – Наши отношения напоминали чем-то отношения Эдгара и его племянницы. Об этом у меня тоже есть строки. Прочесть?

– Не надо, – хмыкнул Миров, – а то мы расплачемся. Лучше включите граммофон. Ни разу не слышал это чудо техники.

Шавкин вынес из спальной граммофон с потускневшей от времени трубой и достал из шкафа толстые пыльные диски. Улыбаясь зрителям, как добрый волшебник, он встал вполоборота, накрутил рукоятку, чем-то щелкнул, установил пластинку, а на нее трубу с иглой. Потом на цыпочках отошел. Пластинка зашипела, защелкала и гнусавое пение наполнило комнату.

– Одно удовольствие слушать старую музыку, – простонал Шавкин.

– Наверное, еще приятнее бить старые пластинки, – добавил Леонид. – Это музыка вашей юности?

– Нет, что вы! Это аппарат моего деда. А мне еще нет шестидесяти. В пору моей молодости была уже совсем иная техника. Появились первые телевизоры и магнитофоны…

– Шагнул в космос Юрка Гагарин, – в тон старику продолжил Леонид. – Советские войска задушили восстание в Праге. Вы не душили, случайно, восстание в Праге, дедуля?

– Нет, – простодушно ответил Шавкин, – в то время я уже отслужил свои три года. В 1968-м я уже работал учителем в школе, преподавал историю. Но не ту, что преподают теперь.

Тут с дивана встал Семен. Застегнувшись почти наглухо, он сказал:

– Ну, Мирон Евграфович, мы двинем. Пора. Спасибо за чай. Как-нибудь еще заглянем.

– Заглядывайте, всегда рад. Сейчас я вас провожу, – закряхтел дед.