Филологиня

Глава 20. Происки

Пока с нашими героями происходили разнообразные истории, правдоподобные и не очень, счастливые и не слишком, преувеличенные или рассказанные в сокращении, с жителями зеленой малосемейки, которых, помимо Мирова, было еще несколько десятков, или даже сотен, так же стряслись удивительные метаморфозы.

Нет, эти добрые люди не перестали делать друг другу гадости, выращивать лук на асфальте или отлынивать от дежурства по этажу – все перечисленные мной привычки укоренились в них настолько, что никакое волшебство не отучило бы милых трущобников от эгоистического взгляда на окружающий мир.

И перемены, о которых я собираюсь поведать, произошли не со всеми прописанными в доме 135 по улице Суворова, а только с некоторыми из них. Если быть точнее, перевоплощение не коснулось и десятка человек, а уж если быть скрупулезным до конца, странное, неведомое влечение к творчеству почуяли четверо ранее вполне здоровых граждан.

Третье уточнение: двое из потянувшихся к перу и бумаге были женщинами.

Первую гражданку мы встречали на этих страницах дважды. Это та самая, живущая напротив свободная женщина, которая в первом случае сообщила Мирову о не заставшей его дома незнакомке, а во втором случае, хоть и за глаза, обозвала его же «каким-то бичом».

И единственным опусом, созданным этой чуткой и справедливой женщиной, стало письмо родителям Леонида.

Дело в том, что соседка Мирова долгое время была и соседкой стариков Мировых и, уезжая, Леонид Сергеевич (папа) и Зинаида Дмитриевна (мама) оставили доброй приятельнице свой адрес и наказ присматривать за их глупым отпрыском по мере возможности.

Первое время соседка рьяно вмешивалась в жизнь молодого человека, допрашивая, где он гуляет допоздна, почему не работает и что за подозрительный товарищ время от времени его посещает. Вежливый парень поначалу по простоте душевной исправно рапортовал, но потом, не ведая о полномочиях соседки, от подотчетности отрекся. Уполномоченная воспитательница пыталась настаивать на своих правах, но отбившийся от рук ночной буян однажды так зарычал на несчастную, что между ней и ее объектом наблюдения любая душевная связь окончательно оборвалась.

Здороваться соседи перестали, имена их обоюдно были преданы забвению, а взамен шеф и подшефный выдумали друг другу клички. Женщина стала называть Леонида за глаза «бичом», а интеллигентный поэт нарек свою соседку «крысой» за пепельный цвет волос и хвостик на затылке.

Отдадим соглядатайке должное: полтора года она безупречно выполняла наказ канувших в неизвестность людей, чей наследник не только не перенял у родителей культуры обращения, но оказался прямой их противоположностью. Женщина терпела сначала равнодушие зеленого гордеца, затем его оскал вместо приветствия, а в конце концов, смирилась даже с недостойным образом жизни своего подопечного. Молодой, но уже испорченный подшефный буквально кучами таскал к себе собутыльников и нехороших девиц, ночами пил водку и пел разгульные песни, но вышедшему в отставку педагогу теперь было плевать на бывшего подопечного. Пускай морально загнивает, в сущности, это его личное дело!

Нисколько не сомневаясь в своих правах, неудавшаяся попечительница перешла на нелегальную слежку. Не думая о том, что наказ присматривать за сыном мог служить всего лишь прощальной дежурной фразой, женщина истолковала слова «Вы приглядывайте за Лёней!» в самом непосредственном смысле.

Слежка, ставшая нелегальной (именно так, потому что бывает слежка легальная), была ограничена как по времени, так и по масштабам. Если сказать больше, шпионаж был поставлен непрофессионально. Во-первых, по рабочим дням женщина отсутствовала дома с утра до вечера, во-вторых, в ее двери не было глазка, в-третьих, в двери Мирова была не сквозная замочная скважина, а в довершение несчастий, то есть, в-четвертых, шпионка была глуховатой от рождения. Итак, что творил Леонид с восьми до семнадцати часов по рабочим дням, женщина знать не могла. Кто барабанит в его дверь рано утром, поздно вечером и по выходным, она не видела. Подглядеть в замочную скважину шпионка не имела технической возможности. Подслушивать под дверями смысла не имело. Низкие по тембру мужские голоса сливались за дверью в единый утробный гул.

Но судьба улыбнулась несчастной женщине. Совершенно неожиданно она узнала, что подлый соседский сынок, наверняка втайне от родителей, собирается съехать со своей квартиры, дав объявление об обмене. С какой целью совершается эта операция, женщина точно не знала, но была уверена, что тут нечисто. Вполне вероятно, что угрюмый сосед – заядлый игрок, и ему нечем заплатить долг чести. Возможно так же, что этот невезучий картежник просто хочет замести следы, иначе, зачем менять большее на меньшее? Естественной выглядит и версия бегства из-под родительской опеки, дабы на вырученные деньги беспризорно кутить, гулять и развращать юных пионерок. Как тут не встревожиться, если под угрозу поставлена не только честь бдительного блюстителя морали, но и финансовая стабильность пусть и бывших, но весьма милых соседей, а также не растленные пока души смазливых старшеклассниц, на чистоту которых грязный похотливец Миров намерен покуситься.

И недолго думая, честная гражданка, имени и фамилии которой мы, к сожалению, никогда не узнаем, вооружилась пером и бумагой и уселась за свой грязный кухонный стол, чей обшарпанный облик так не вязался со светлым образом хозяйки.

Текст доноса приводить не станем, но уверяем, что стоит вам поднапрячь воображение, и он самопроизвольно появится у вас перед глазами, как на мониторе персонального компьютера.

Да, именно в таких выражениях, да, именно с таким количеством орфографических ошибок, да, именно на двух тетрадных листах, и был составлен сей документ, который никак нельзя назвать гнусной анонимкой, ибо он подписан, и не обзовешь жалобой, потому что не за себя ратовал его составитель, а только за правду и справедливость.

Но оставим шпионов и их писанину в покое – дело их сделано, о результатах мы поговорим позже.

Поднимемся этажом выше, в квартиру 35, которая расположена прямо над обителью неизвестного поэта. Попытаемся разглядеть что-нибудь особенное в проживающей здесь бабушке, не требуя от нее документов и не расспрашивая, сколько десятков лет она живет в гордом одиночестве, реагируя лишь на шум в соседних каморках – именно последнее является для старушки чем-то вроде хобби.