Филологиня

Сегодня Фрол ехал сюда, чтобы подешевле выбить помещение для своих новых друзей. Дешевле, чтобы дело выгорело наверняка, но вовсе не для того, чтобы в кармане поэта осталась лишняя копейка.

Мы как-то не пояснили выше, какую выгоду Гавриков метил получить из благополучного разрешения этой операции, но читатель наверняка уже догадался сам. Да, Фрол, оговаривая сумму, причитающуюся за аренду, собирался назвать Мирову и Богатому совсем другие цифры. Небольшой процент к арендной плате он планировал добавить для посредника, то есть для себя, поставив об этом в известность только хозяина площади, в глазах неискушенных арендаторов оставаясь бескорыстным парнем.

Но сегодня случай словно преследовал Фрола за нечистую игру. Найдя председателя, вернее, председательницу общества, ибо это была женщина, Гавриков сразу же приступил к обсуждению вопроса.

Председатель общества была женщиной хваткой, но иногда проявляла ненужную деловитость и излишнюю прыть. Излишнюю, потому что вся эта деловая прыть никогда не попадала в струю, а только усугубляла положение. Если уж ты не годен для ответственной роли, играй себя, вот что я посоветовал бы таким людям.

Как только Фрол возник перед скучающей председательницей и сообщил о своем намерении, на женщину напала та самая щекотка предприимчивости, какая порой одолевает рыбака, сидящего в лодке и угадывающего в глубине очертания крупной рыбы. «Два червяка, три червяка, сто червяков, – решает он, – побольше наживки, игра стоит свеч». Вот и женщина, разглядев дорогой плащ, фирменные сапоги и золотую оправу очков посетителя, мысленно накрутила те цифры, которые были установлены советом общества в качестве платы за аренду зала. Накрутке придал оборотистости сияющий золотом колпачок авторучки «Паркер», бросивший сноп лучей из-за лацкана полурасстегнутого плаща.

«Миллионер, – смекнула председательница, – что ему сто долларов за полугодие! Да разве это сумма? Для такого типа это даром. Триста! Нет, триста пятьдесят… Ага!»

– Сколько же вы планируете взять за полугодие? – спросил Фрол, когда засуетившаяся председательница распахнула перед ним двери небольшого актового зала с низкой, давно не крашеной сценой.

– Триста… Э-э… Триста пятьдесят, – неуверенно сказала женщина.

– Что? Позвольте… Это же грабеж, – только и смог выдавить ошеломленный Фрол.

– Разве это сумма? – пожала плечами председательница, мысленно дополняя: «Для вас, для вас!»

– Для такого зала, – насупился Фрол, – это чересчур. Здесь нет вентиляции, раз. Сцена низкая, два. Стулья деревянные и не привинчены к полу, три. Освещенность ниже нормы, четыре.

– Ну, тогда, пожалуй, скинем пятьдесят, – осторожно предложила женщина, но Фрол был неумолим:

– В ПТУ-4 за вдвое больший зал с нас просят двести. Где ваша совесть?

– А вам не стыдно торговаться здесь? Вы же со слепыми торгуетесь.

– Можно подумать, эти деньги достанутся слепым.

– Эти деньги пойдут на отопление, на прочие услуги, на газ для общежития, – возмущенно захрипела собеседница Фрола, – не думаете ли вы, что кто-то способен прикарманить эти деньги?

– Я ничего не думаю. Дорого.

– Двести пятьдесят, и точка. Но с условием…

– Вот уже условия начинаете ставить…

– Двести пятьдесят, как это принято говорить, за амортизацию. Но при этом возьмете на себя плату за освещение комбината. Это немного, около тридцати долларов за квартал.

– Ни в коем случае.

– Хорошо, хорошо. Двести пятьдесят за аренду и оплата технички.

– Сколько?

– Десять долларов в месяц. Это копейки. Соглашайтесь.

– Для технички это жирно. За такие деньги она наймет дублера и машину купит.

– Шутите, что ли? Этого даже на хлеб не хватит.

– Если есть по булке в день. Но, насколько мне известно, технички столько не едят.

Здесь мы оторвемся от этой интереснейшей беседы и заметим, что Гавриков уже охладел к комбинатовским помещениям и продолжал смотреть ради хохмы. Причина охлаждения была проста – соседство с обществом слепых не слишком весело даже для «общества мертвых поэтов», и Миров с Богатым вряд ли согласятся проводить здесь свои шумные сборища. Атмосфера глухого и мрачного зала действовала как-то угнетающе даже на Фрола, который, хотя и писал стихи, от поэзии был далек.

Ни о чем не договорившись и отмахиваясь от последнего крика председательской души: «Сто двадцать!», Гавриков круто развернулся и пошел прочь. Честно говоря, если бы не процент, причитающийся посреднику, Фрол давно бы вернулся домой и погрузился в компьютерные игры.

Снова доверив свое тело списанному частному автобусу, захромавшему от учкомбината к центру города, и откинувшись на ободранную спинку сиденья, господин журналист решил сойти у профтехучилища, дабы сказать: «Решено!» престарелому шашисту со сросшимися бровями.

Так он и сделал. Вновь ступив на землю ПТУ-4 и ответив на обезьяньи приветствия, Фрол вошел в главный корпус и за дверью с надписью «Профком» опять-таки обнаружил увлеченного игрой завхоза. Тот с превеликой неохотой оторвался от доски:

– Цены-то поднялись, слышал?

– Какие цены?

– Аренда малого зала теперь стоит триста двадцать.

– Это как?

– А вот так, – равнодушно вымолвил дед и отвернулся.

– Договорились. Покажите зал.

– Ты не деловой, – выуживая из кармана брюк связку ключей, определил завхоз, – другие сначала смотрят. А ты прежде о цене толкуешь, как нищий.

– Сейчас возьму да откажусь, если не понравится, – пригрозил Фрол, следуя за заядлым игроком в шашки.

– Не откажешься, – самоуверенно заявил завхоз.

Они подошли к дверям, за которыми находился малый актовый зал, и дед, хвастливо продемонстрировав бесшумную работу дверного замка, распахнул обе створки. Взору Фрола предстала обтянутая кумачом трибуна с невыцветшим пятном посередине, в том месте, где прежде был приторочен герб, и длинный стол президиума, на котором сохранился исторически тусклый графин с перламутровой пробкой. Вода, питавшая пересохшие уста былых ораторов, улетучилась, и теперь на стекле желтела лишь полоска, указывающая на то, какого уровня придерживались служащие, наполнявшие священный сосуд красноречия.

Переступив порог малого зала, который в недалеком прошлом использовался для партийных сходок, Фрол окинул взором остальное пространство и с глубоким удовлетворением кашлянул.