Филологиня

Глава 17. Доказательство чувств

Пока Леонид и Виолетта, обнаружившие у себя зверский аппетит, видимо, вызванный крайним нервным напряжением в течение дня, тщательно пережевывают пищу и обмениваются ничего не значащими фразами, мы с вами немного поговорим. Но не о еде. О независимости.

Задумывались ли вы, дорогой читатель, свободны ли вы в этой жизни или нет? Ощущали ли на собственном горбу или же на собственной совести, что буквально с рождения ни одного дня не были в независимости от кого-то или отчего-то? Не давило ли на вас как жесткое ложе, не угрожало ли придавить вас как старая кирпичная кладка, не жгло ли вас как утреннее похмелье ощущение вечной зависимости от людей, от долга, от обстоятельств, от эпохи, наконец? Не обуревало ли вас желание сбежать, уползти тайком, улететь на ковре-самолете от суматохи, в которую вас ежедневно вовлекают, от обязанностей, к которым еженощно принуждают, от веселья, в котором ежевечерне предлагают раствориться, от тех, кто повязан с вами шелковыми шнурками родства, близости или свойственности? Не рыдали ли вы в голос, наконец-то ненадолго оставшись в одиночестве, не бросались ли вы на стену, как на обидчицу, иступленно барабаня по ней слабыми кулаками, не искали ли средства моментально забыться, уснуть, перенестись в иное измерение?

Все вышесказанное относится к вам постольку, поскольку мои вопросы совпали с вашими тайными мыслями. Вы зависимы? Подумаешь, беда! Связаны? Оставайтесь в таком положении, ведь оно вас ни к чему не обязывает! Страдаете? Перестаньте! Так сладко быть кому-то игрушкой!

Лучше вернемся к нашей героине, потому что все сказанное относится к ней, и только к ней.

Это она, сидящая сейчас напротив Леонида, та добровольная жертва, которой невмоготу быть свободной, как ветер. Это она, пьющая кофе и поверх чашечки преданно глядящая на Мирова, та глупышка, которая сочиняет себе проблемы и кайфует, когда они кажутся неразрешимыми. Это она, отпускающая шутки по поводу своих рваных колготок, та предупредительная служанка, которая скучает без работы.

Казалось бы, чего ей еще нужно? Единственная дочка, будь эгоисткой! Отличница-студентка, не замечай никого вокруг! Точная копия фотомодели сезона, разбивай сердца!

Но нет, ей плевать на роскошь; вот мировская берлога – это да! Успехи в учебе? Чего они стоят, если при упоминании о них Миров презрительно дымит в потолок? Красота и набор модной одежды? Все это есть, и Виолетта к этому привыкла, как рыба в аквариуме привыкает к постоянному наличию корма.

Может, она влюблена в поэта-голодранца?

На этот вопрос Виолетта сто раз самоуверенно качала головой: нет, нет и нет. В самом деле, разве Миров и Виолетта – подходящая пара? Дон-Кихот и Королева Марго! Может, она помешана на поэзии, и поэт для нее равен богу? Нет, к стихам она равнодушна, если это не стихи Леонида. Из всех торчавших здесь сегодня сумасбродов ей никто не понравился. Может быть, Виолетта закоренелая альтруистка, готовая отдать последнее первому встречному? Ну, насчет первого-встречного это чересчур, тому она и копейки не подаст, а Миров – не первый встречный.

Загадочной, поистине неразрешимой тайной была привязанность Виолетты к Леониду, как для них двоих, так и для всего мира.

Не имеющая определенной цены, вместе с тем она стоила очень и очень дорого. Ради возможности посещать Мирова, сопровождать его в триумфах и падениях, наблюдать за течением его жизни, девушка пожертвовала бы и институтом, и хорошей одеждой, чем угодно!

Порой ей казалось, что она околдована, что ее приворожили, что ей подсыпали зелья, ведь разве не странна дикая тяга к совершенно невзрачному мужчине, не примечательному ничем, если забыть о его высоком росте и неординарных способностях?

Но к Мирову Виолетту потянуло сразу же, с первого взгляда в библиотеке. Словно кто-то шепнул ей на ухо, как непременное условие жизненной задачи: «Будь с ним», и все тут. Поэтому вариант с заговором и порошками отпадает: к тому же, какой из Мирова колдун?

С первых дней мечтая о том, чтобы Миров без памяти влюбился в нее, Виолетта постепенно поняла, что даже его холодность ее не пугает. Сейчас ей даже нравилось видеть его отсутствующий взор, слышать его равнодушный голос, практически быть незаметной для него. При этом мысль о том, что внешняя холодность – отсвет внутреннего безразличия, бросала ее в жар.

Нет уж! Пусть не любимой, не героиней его лирических стихов, которых он, кстати, почти не пишет, не хозяйкой в его кухне, но непременно полезной ему она быть должна, во что бы то ни стало. И воспоминание о хитроумном замысле с поездкой в столичный журнал согревало душу, предавало мужества. Как бы ни отнесся Леонид к этому факту: как к доказательству преданности или как к предательству, ничего изменить будет нельзя. Имя Виолетты будет навеки связано с именем Мирова, как имя Элоизы Вебер связано с именем Моцарта, как имя Аннабелла связано с именем По. Виолетта останется в памяти Мирова, как шрам на теле, как трещина на стекле, как седина на виске. Виолетта сольется с Леонидом, как сливаются воды двух рек, как сплетаются ветви быстрорастущего дерева, как сбиваются в единую туманность далекие созвездия в перспективе близорукого взгляда.

– Виолетта, – вдруг прервал парад образов в голове девушки строгий голос Леонида. – Почему ты умолчала о том, что когда-то дружила с Семеном? Разве для меня это не имеет значения?

– Да. После Семена у меня был еще один роман, – задумчиво произнесла Виолетта, – с передвижником Васей. Ох, и смешной был малый...

– Вася мне безразличен, – прервал ее Леонид. – Семен же – мой друг, и тут не должно быть недомолвок. Я знаю, что женщинам присуща чувствительность, но здесь мы общаемся не просто как мужчины и женщины; духовная жизнь выше.

– Извини меня, Леня, но происходящее не умещается у меня в голове. Может быть, я глупее всех, кто был здесь сегодня, но так нереальны ваши планы и безосновательны ваши мечты, что я теряюсь.

– Не говори о том, чего не понимаешь, – ответил Леонид, – и жить будет проще.

– О чем же мы будем говорить, – спросила Виолетта, – если не об этом?

– Не знаю, – вздохнул парень, – может быть, пока не знаю. Но о другом мне неинтересно.

– Нельзя же быть таким однобоким.

– Какой есть.

После такой недолгой беседы снова установилась тишина, обнажающая мелкие звуки: капель из крана, легкое царапание моросящего дождя по стеклу, завывание ветра... Виолетте вдруг стало неуютно, она зябко повела плечами и посмотрела на часы.

– Что, уже пора? – подал голос Леонид.