Филологиня

– Это не мои стихи, – сказал Леонид. – Это мой отец нацарапал. Его тоже Леонидом зовут.

– Скажите, пожалуйста, – удивился обличитель. – Поэтическая династия!

– Ну, а ты, Изида? – перебил его Семен. – Скажи что-нибудь, как представитель самиздата.

– Не знаю, – слабым голосом протянула жгучая брюнетка, – это надо обмозговать.

– Сладкая парочка, – обратился секретарь к пухлому и его спутнице, – не шепотом, вслух.

– Мы воздерживаемся, – скромно потупив очи, ответил пухлый и стал усиленно протирать очки.

– Воздерживаться будешь, когда спать ляжете, – грубо наседал на него Богатый, – а если ты поэт, изволь не строить из себя гражданина!

– Семен, – осадил разбушевавшегося секретаря Леонид, – давай без этого.

Худощавая девушка оживилась, видя поддержку Мирова, и спросила, при этом подняв руку:

– А можно вопрос? Если кто-нибудь из членов общества все-таки опубликуется?

– Он попросту не является на следующее заседание, – развел руками Лёня.

– А выступать в библиотеках, к примеру, не возбраняется? – поинтересовался пухлый.

– Читать стихи в публичном месте воспрещается, – строго ответил Сема, – лекции про бабочек можно.

Тут один из запоздавших молодых людей присвистнул, а второй произнес: «Террор». Сладкая парочка, получившая строгую отповедь, испуганно втянула головы в плечи. Наблюдающая за происходящим, как независимый зритель, Виолетта, закинув ногу за ногу и закрыв при этом разошедшийся шов, презрительно улыбалась и качала головой.

– Чем же мы будем заниматься на тайных вечерях? Зубрить гениальный манифест? – продолжал иронизировать один из пиджаков. – Или играть в фанты?

– Читать стихи, – пресек его иронический пыл Мэлис. – Надеюсь, вы поэт? Кстати, человека сразу видно по его первым предположениям.

– Ребята, – вдруг тихо сказала молчавшая до этого Ольга, – давайте перейдем к настоящему заседанию. Давайте читать стихи. Дискуссии оставим литературной гостиной. У студентов это лучше получается.

– В самом деле, – поддержала ее Изида, вооружаясь добытой из кармана книжечкой собственного производства. Ольга покосилась на ощетинившиеся страничками «Кистень» и поспешно предложила:

– По часовой стрелке от вас, Леонид. А ты, Сема, извини, что я вместо тебя распоряжаюсь.

Никто не заметил, какой огненный взор бросила на Ольгу ревнивая Виолетта. В звуках голоса, в сиянии взгляда, в улыбке махагоновой соперницы литагент в отставке безошибочно уловила чувство, гораздо более сильное, чем дружеское расположение. «Беда, – грустно подумала ревнивица. – Она к тому же еще и поэтесса, и хорошенькая, гадина. Где Леня с ней познакомился? Не в библиотеке ли?»

Тем временем Леонид, порывшись за пазухой, извлек помятый черновик.

– Твой выход объявить? – усмехнулся Сема, задетый за живое тем, что не он – первый.

– Не стоит, – тихо ответил Леонид и, прокашлявшись, начал чтение:

Мне б вас украсть,

но вашей властью всласть

я наслаждаюсь, плоть толкая в пасть.

Любая ваша часть, к несчастью, страсть,

Ах, надо же так пасть, едрёна масть.

Любой ваш хрящ,

что прячется под плащ,

мой жалкий плач,

хорошенький палач.

О боже, даждь на дрожь мою свой дождь -

прожжен я все ж прожженною из жён...

Когда в том же духе он прочел три или четыре вещи, молодой человек из альтернативного дуэта задумчиво произнес:

– И вы полагаете, Леонид, что эти милые вещицы не стоит публиковать? Право, вы таите секрет пороха. Что ж, уносите свою веселую лиру в подземелье и бренчите на радость кротам.

– Кто это, по-вашему, кроты? – снова взорвался Сема. – Знаете, дружище, если вам не по нраву...

– По нраву, молодой человек, – ответил его оппонент, – не кипятитесь. Тем более ваша очередь читать.

Семен остыл, поправил воротничок и, уткнувшись в блокнот, загудел:

Не мечите бисер перед свиноматкой,

перед сиворылой и морально шаткой,

даже на разгневанное: «Быдло, запорю!»,

отвечает, чавкая: «Извольте, мистер, хр-р-рю!..»

Против ожидания, слушатели разом загалдели, а пухлый с подружкой взвизгнули и зааплодировали. И, в душе сомневавшийся в успехе полуподвальных чтений, Семен сердечно одобрил Ленину идею. Действительно, разве в литгостиных и библиотеках пройдет на «ура» такое, скажем, четверостишие:

Как Соловей-разбойничек попал в публичный дом,

от свиста хулиганского Содом и тот верх дном;

порой мораль одержит верх, опершись на зверьё:

аж вошь с собой покончила, разбившись о бельё...

Конечно же, творчество секретаря и швейцара Семена Богатого пришлось по вкусу не всем. К примеру, молодые пиджаки веселились не над содержанием стихов, а вообще, Виолетта сидела молча, презрительно выпятив губу, Изида время от времени шептала: «Хулиганство какое-то», но некомплектной парочке, Ольге и Мэлису Сёмины басни пришлись по душе и по сердцу.

После Богатого сцену предоставили Изиде, но о её выступлении мы умолчим, потому как содержание «Кистеня» широко известно, и от повторения только теряет свою первозданную прелесть.

За Изидой последовали пухлый поэт и тощая поэтесса, но плоды их творчества мы оставим на тот случай, если совсем уж проголодаемся. Что касается обширного ритмизованного признания в любви, вышедшего из-под пера Оли Симоновой, из него мы осмелимся привести лишь две строчки, на наш взгляд, целиком отображающие содержание всей поэмы:

Заволокло все сиреневым дымом

в день, когда я расставалась с любимым.

Молодые люди, которые были словоохотливы, обсуждая манифест, оказались, против ожидания, не столь плодовиты в творчестве и ограничились тем, что прочли по одной вещице. В памяти Леонида надолго застряла только рифма из первого произведения: «Взвесь-ка – повестка», и звучный эпитет, подобранный к существительному «кирпич», украсивший второе произведение: «растерзанный». «Растерзанный кирпич» – это звучало убедительно. Читали свои, как видно, лучшие опусы, молодые пиджаки очень скромно и это извиняло их прежнюю наглость.