Филологиня

Славные ребята! Можно было бы бесконечно умиляться, если бы такой же любовью молодежного комитета пользовались прочие творческие группы города: длинноволосые рок-музыканты, живописцы в выгоревших беретах, поэты с ветхими тетрадками под мышкой, панки с немыслимыми «ирокезами» на голове и прочие. Но, в отличие от бардов, трижды в год пирующих в столовых и спящих прямо на сцене дворца культуры, ни длинные волосы, ни выцветшие береты, ни облезлые тетрадки, ни петушиные гребни любовью и финансовой поддержкой не пользовались. Рокеры обретались по подвалам, художники по гаражам, поэты по кухням, панки по свалкам, и если бы кому-то вздумалось устроить для этих отверженных хоть один заурядный слет на краю города, организатор бы поплатился не только должностью, но и репутацией нормального человека.

С бардами, поющими о чайках и далеких островах, вопрос был давно решен: эти для спокойствия общества не опасны. Но вот что делать с волосатиками? Они ведь так громко играют, бьют стулья и говорят нехорошие слова. С художниками тоже сложно. Это сплошь алкоголики. Рисуют, чтобы было на что пить. В общем, пропащие. Поэты? Эти постоянно ноют о социальном неравенстве. Опасные люди!

О петушиных гребнях вообще говорить нечего. Но с этими местные гопники разберутся: и прическу в порядок приведут, и фонарик под глаз поставят. Так что вчера ты был панк, а сегодня новобранец.

Примерно так, с небольшими неточностями, обстояли дела с бардами и небардами в последнее десятилетие XX века. Это я говорю для истории. Конечно же, этот сорт полупоэтов-полумузыкантов когда-нибудь вымрет, но у каждого вида в процессе эволюции есть свой апогей развития. Так что пускай поют.

А мы пока вернемся в литгостиную. Здесь оживленно и весело. Носится от личности к личности, от бороды к бороде, Миша Порываев, восхищается гитарным перебором Лиля Банникова, задумчиво внимает пению мессира Рукоблудова Яша Лейберман, с кипой пожелтевшей прессы возится Архивная Мышь. А в углу зала, на кособокой банкетке, скромно сидит Виолетта и слушает заметки по поводу происходящего из уст некоего молодого человека изможденной наружности. Во-первых, выясним, почему так агрессивно настроенная девушка по приходу в гостиную оробела и залезла в самый темный угол.

Все дело в том, что проходя через коридор в своем дерзко развевающемся плаще, Виолетта задержалась у зеркала, украшающего одну из деревянных колонн. Она увидела, что если ее мини-юбка в полном порядке, то шов на одной из колготок так широко разошелся, что теперь нет и речи о дерзости и пляске на обломках факультетского праздника.

Поэтому сразу же, обомлев от великой массы народа и недостатка в собственной экипировке одновременно, девушка и забилась в самый дальний угол, где обычно сидит только бабушка-вахтерша, не сводя глаз со своих командирских часов.

Во-вторых, надо узнать, что за человек сидит рядом с девушкой и без умолку болтает, указывая то на одного, то на другого барда искривленным указательным пальцем. Этот молодой человек оказал Виолетте любезность и позволил присесть на банкетку, занятую им для какой-то девушки, которая, наверно, уже не придет. Затем он сообщил, что учится на филфаке заочно, а сюда пришел, чтобы еще раз убедиться в убогости местной культуры.

– Поглядите внимательно на лица гостей, – посоветовал парень Виолетте, – разве вы не замечаете, насколько упитанны для людей творческих эти так называемые барды? Загляните теперь в их глаза. Не проваливается ли ваш взор в удручающую, опасную пустоту, откуда чернеет лишь мелкий самодовольный зрачок? Поглядите на их руки. Белоручки! Поглядите на их жесты. Патриции, взращенные на плебейской похлебке! Послушайте их речи. Смесь уголовщины с языком средней руки мешочника. Песни? Пионерлагерный символизм. Музыка? Да ее попросту нет.

В продолжение этого монолога Виолетта больше глядела на нового знакомого, чем на изученные им объекты. Разоблачитель был маленького роста, тщедушный, с грубыми чертами лица, среди которых особенно настораживала толстая нижняя губа, говорящая о нетерпимости натуры. Но говорил этот парень складно, как по-написаному, хотя и с оттенком злобы в голосе.

– Вы знаете, кто такие, собственно говоря, барды? – спросил он, и не дожидаясь ответа продолжил. – У древних кельтов существовал обычай устраивать состязания среди поэтов, много дней и ночей поэты вдохновенно читали свои вещи, и после этого публика, это самое требовательное жюри, избирала короля лесной лиры. Его и нарекали бардом. Бард – это лучший из лучших. А эти господа все именуются бардами, а лучший из них – это тупоголовый Лева. Вот он, в зеленом пиджаке.

– Я его знаю, – кивнула Виолтета, и парень внимательно поглядел на собеседницу. С минуту помолчав, он сказал:

– В каждом КСП есть группа воздыхательниц. Это в основном старшеклассницы, которые во время исполнения гениальных песен вздыхают и ломают руки. Вы не из их числа?

– Раньше была чем-то наподобие, – призналась Виолетта, – теперь мне это безразлично. Теперь я увлечена поэзией, и вздыхаю по стихам.

– А разве в нашем городе есть поэты? – усомнился парень.

– Есть, только подпольные, – радуясь, что и ей есть о чем рассказать, ответила Виолетта. – Как раз сегодня у них первое заседание на улице Суворова.

И неожиданно для себя добавила:

– Как раз туда я сейчас и пойду.

Парень оживился и уже равнодушно взирая на суету в гостиной, спросил, резко переходя на ты:

– Ничего, если я с тобой? Я ведь тоже поэт, начинающий.

– Нет, это даже хорошо, – кивнула Виолетта, а про себя подумала: «Если Леонид спросит, что повлияло на мое решение прийти, отвечу, что откопала им единомышленника».

– Тебя как зовут? – обрадовался парень.

– Виолетта, – ответила девушка, – а клуб подпольных поэтов открыл мой друг, Леонид Миров.

– Мне очень приятно, – кивнул парень, – а меня зовут Мэлис. Конечно же, это мой псевдоним. В переводе с английского это означает «Злоба». Я зол на этот мир, вернее на его несовершенство. Но Мировым я доволен. Хорошая его посетила идея.

Виолетта засмеялась:

– Тогда пошли?

– Пошли.

Вставая и запахивая плащ, девушка кивнула спутнику и первой прошла к выходу. Мэлис шел следом. У порога Виолетту окликнула Юля:

– Пряник! Ты что, уже уходишь? И почему?

– Ухожу, – громко ответила Виолетта, – меня здесь тошнит.