Филологиня

– Да, – опять кивнул Фрол. – Студенчество, нахватавшиеся верхушек интеллигенты, работники культуры, на пятьдесят процентов выскочившие из люмпенов, – всех их я отношу к начитанному быдлу. Знания их поверхностны, их писатель – Пикуль,

их поэт – Есенин. Две-три поговорки и устаревший сленг – весь их арсенал.

– А поэты, они что, падают с неба? – спросил Леонид.

– Да, – не смутился Фрол. – «Поэты не рождаются случайно, – цитирую попсового певца, – они приходят к нам издалека». Разве вы не ощущаете себя посланником неба?

– Нет, не ощущаю, – честно признался Миров, двигая плечами, как бы силясь поймать ощущение прорастающих крыльев.

– А что есть для вас поэзия? – вдруг повернулся к нему Фрол. – Вы извините, но я ведь тоже поэт, и вправе задать этот вопрос. Лично для меня поэзия – это интеллектуальная игра. Я не верю в настроение, вдохновение и прочую белиберду. Я – рабочая лошадь поэзии. Я, если хотите, машина.

– Посланная небом машина, – усмехнулся Леонид, – или посланная небом лошадь?

– Как грубо, – досадуя на Лёнину шутку, поморщился Фрол. – Давайте еще выпьем, и я, сосредоточившись, изложу свое пойнтовью на сей счет.

– Леонид, – с упреком проговорил Семен, – не ставь человеку колесо на палку. Он твой гость.

– Нет, я так, – дружелюбно улыбнулся Лёня. – К черту эти разговоры о поэзии. Расскажите лучше, Фрол, как вы умудряетесь сотрудничать сразу во всех газетах? Вас не ревнуют, скажем, «курьезы» к «Бродвею»?

– У меня система, – принимая из рук Семена полную стакашку, начал объяснять Фрол. – В областную я пишу на экономические темы под одним псевдонимом. Только это между нами. В городскую на бытовку под другим псевдонимом. А в «Бродвей» даю импровизации. К тому же я еще в компьютерной группе работаю, так что на хлеб с маслом хватает.

– Эх, – задорно произнес Леонид, – может и мне ступить на журналистскую стезю?

– У вас не получится, – бестактно заявил Гавриков. – Кругом нужны подвязки и подмазки. В моей творческой судьбе решающим фактором стала маман, раскинувшая сети повсюду: от института до типографии. Она у меня профессор на сей счет...

– А отец? – подобострастно полюбопытствовал Семен.

– И отец тоже, – выдохнул всесильный газетчик и опрокинул стаканчик профессиональным жестом алкоголика. Леонид увидел, как подпрыгнул кадык на длинной тонкой шее Фрола, и как исказились гримасой интеллигентные черты его лица.

– Честно говоря, – по-видимому, начиная пьянеть и одновременно открывая том душевного откровения, заговорил Гавриков, – моя борьба за место под солнцем была чревата от чрева до чела, в подражание вам, господин Миров, будь сказано. Меня, вчерашнего студента, хорошенько пошвыряли всякие бывшие коммунисты, засевшие в редколлегиях. Особенно один из них, господин Каверзин, подтверждая свое гнусное имя, долго клевал мою печенку. Обзывал мои статьи шедеврами, кромсал их немилосердно, но я вел кругом двойную игру. Порой я был смиренный, как последователь Христа, порой донельзя подл, как Иуда... Налей-ка еще по одной...

Фрол произносил свой торжественный монолог медленно и с расстановкой, как сомнамбула, не глядя на своих собеседников, а обратив невидящий взор к светлеющему еще квадрату окна. Но хотя стол не находился сейчас в его поле зрения, пластмассовый

стаканчик борец за место под солнцем нашел безошибочно и тут же поднес ко рту.

– А дальше? – довольно жмурясь и обкусывая розовый кружок колбасы, попросил Богатый.

– В конце концов, – продолжил Фрол, – я разломил редакцию «Рыночного пути» на две половинки. Я рассорил Каверзина и компанию ратующих за сохранение большевистского лика газеты с госпожой Громовой и ее конторой, настроенной контра. Сам же сохранял нейтралитет и бдительность. Теперь я как бы под крылом Каверзина, но вполне симметричен Громовой. Ему сую экономические нон-стопы на две полосы, ей – веселые зарисовки в духе Марты Терещенко.

– А как вы внедрились в «Курьер»? Тоже с помощью мамаши? – поинтересовался Миров.

– Маман, как я уже говорил, дала мне только путевку в большую журналистскую жизнь, а на широкий газетный большак, где срезают гонорары лезвием свойственности, я вышел, как инопланетный корабль, без ракеты-носителя. В «Курьер» я внедрился аккуратно и сам. Кстати, «Курьёзами» окрестил их я. Сначала они обижались, но я поил всю их шоблу целую неделю на мехколонновских дачах, и они рассосались, как фурункул. Теперь меня там встречают, как святого, воздевая очи Монблану. Вся бытовая кухня «Курьера» – дело моих рук.

– И «Бродвеем» не брезгуете? – как бы невзначай ввернул Леня.

– Брезговать журналисту не положено. Наш брат должен спать в обнимку с буйным бомжиком и кушать с одной ложки с опустившимся солдатом, делить небо с закопченным уркой и шагать в ногу с гулливерами бизнеса. И это искусство. Недаром журналистика – одна из древнейших профессий, освоенных человечеством на заре его жизни. Семен Семеныч, налейте еще...

– Петрович, – боязливо поправил Богатый и накренил бутыль. Семен уже продегустировал всю закуску, а Леонид, с интересом слушая речи великого газетчика, даже не закусывал. Он и не пьянел, видимо потому, что алкоголь улетучивался через открытый от удивления рот. Тем временем Фрол опустошил посуду за себя и за Семена и продолжил:

– Нонна Ничепорук основала «Бродвей», как альтернативу государственной прессе. Сначала ее спонсировал мясокомбинат, но после статьи о людях, оборачивающих себя филейной частью, спонсоры с Нонной расстались. Слишком уж честная женщина госпожа

Ничепорук. Теперь над ней несет шефство табачная компания, и все редакторские боевики начинаются с дежурных слов: стою на проходной железобетонки и курю свои любимые «Дамские записочки»...

Тут Богатый и Фрол одновременно расхохотались, и Леонид, поглядев на Семена, поморщился: чего ради он так рассыпается перед этим выскочкой? И чтобы унять лавину смеха, Миров спросил о Марте Терещенко.

– Марта? – утирая слезы и одновременно кусая ломтик сала, переспросил Фрол, и на его лице появилось выражение гадливости. – Терещенко? А, мартовская трещотка!

Здесь Семен вновь взорвался смехом и аплодисментами, но поскольку его восторг никто не поддержал, он плавно перевел смех в кашель, а аплодисменты талантливо переплавил в хлопанье по карманам, будто бы в поисках спичек или зажигалки.