Филологиня

– Марта, Марта, – повторил Фрол, качая головой, – а ведь у нас с ней был романец. Дело дошло едва ли не до развода с прыщавым слесарем. Но прыщи, обильно смазанные черной икрой, пересилили чувства, возникшие благодаря потеплению мирового климата. И теперь мы с ней враги, как люди, но союзники, как приверженцы курьезовского слога. Видите ли, мы все, Терещенко, я и парни из «Вечерки», уже года три боремся против пропагандистского словаря этих закоренелых партийцев из «Рыночного пути». Ведь «Рыночный путь», по сути, «Путь норочный», то есть каждый краснокожий сурок сидит в норке, вырытой ещё в начале семидесятых. Для примера: у меня с собой есть любопытная газетенка. Вот...

Фрол зашуршал в кармане какой-то бумаженцией и извлек номер областной газеты.

– Читаем опус господина Каверзина. «Животноводы Лебяжинского района успешно применяют творческий подход к откорму молодняка, активно используя прошлогодние силосные добавки, что в корне меняет отношение к труду. Такие новшества все чаще имеют место быть в практике распространения передового опыта в сельском хозяйстве района». И так далее. Из контекста не ясно, чье отношение к труду меняет прошлогодний силос? Либо животноводы стали подвижнее, либо коровы зажевали в ускоренном темпе. Это пример, взятый наугад. Так пишет вся каверзинская камарилья. Но Марта Терещенко – это уклон в другой бок. Здесь и ее статейка имеется. Послушайте. «Господин президент ЖБИ-18 в минувшем квартале запорол непростительный косяк. Делая ссылку на положенцев из сельхозуправления, он продолжает косячить в том же духе. Надо полагать, с крышей у него все хоккей, если речь за крышу над головой, но сама бестолковка явно дала течь. От этого страдает не только коллектив предприятия, но и лоск авторитетов. Такая ситуация здесь за положняк, но изделия, выходящие с оттиском ЖБИ-18, заставляют потребителя невольно кислячить...» И так далее.

Леонид, как только Фрол завершил извлечение цитат, вырвал газетку, чтобы воочию убедиться в старомодности Каверзина и ультрасовременности Марты Терещенко. Гавриков не опротестовал этот хамский жест, а только улыбнулся и потянулся к бутылке,

так как Семен, расслабившись, дремал на подоконнике. Можно было сказать, что Фрол и Леонид остались одни против полулитра «Смирновской».

– Кстати, я слышал от Семена, что фрау Марта искалечила ваши стихи? – разливая аква вита в стаканчики и мимо них, поинтересовался журналист.

– Да, – вздохнул Леонид, отодвинул от проливающейся живительной влаги колбасу и сало.

– Зря вы пошли таким путем, – с сожалением в голосе сказал Фрол. – Надо было найти людей, понимающих толк в поэзии. Я имею в виду не только себя. В «Вечернем курьере» есть ребята, для которых оригинал – это свято, будь то стихи, статья или жалоба на электрика.

– Теперь уже все равно, – ответил Леня, – мы завязали с газетами. Если Семен вам еще не говорил, мы решили создать клуб непечатных поэтов.

– Хотите лелеять бездарность? – усмехнулся Фрол. – Через две недели вы устанете от бабушек и дедушек, которые с новой редакцией «Боже, царя храни» штурмовали еще «Искру» в 1912 году. А сколько сумасбродов с крылышками соберет ваша зеленая лампа, нельзя будет счету подвергнуть. Откажитесь от этой идеи, Миров. Я хоть и не читал ваших стихов, вижу, что вы не из бездарных. Путь к славе, хоть и усыпан навозом, но он один: через приемные, стук машинок, тупые глаза литконсультантов и тому подобные препоны. Откажитесь, советую, как друг.

– Спасибо, – сказал Леонид и кивнул на бутыль. – Давайте разбудим Семена и продолжим о газетах. А про наш клуб пока забудем. От вас мы просим только помощи с помещением.

– Найдем, – уверенно махнул рукой Фрол, – это не так тяжело. Тем более мне.

– Эй, Богатый! – повеселев, крикнул Миров. – Не превращай бар в ночлежку, как часом раньше ты превратил закуску в еду. Вставай, не заставляй нас пить твою горькую долю!

Семен приподнял голову и тупо уставился на стол. С минуту он соображал, где находится, и откуда у Мирова столько съестных припасов, но после опомнился и заулыбался.

– Приснится же такое! – радостно сказал он. – Будто папик мой, Петр Николаевич, подписался создавать с нами клуб бескорыстных. Подумать только, оказалось, во сне, разумеется, что мой родитель тоже поэт.

-А почему нет? – закуривая, усмехнулся Леонид. – Стремление рифмовать должно было достаться тебе по наследству. Если не отец, значит, бабушка твоя была горазда на каламбуры.

Все это время сосредоточенно молчавший Фрол вдруг спросил:

– А почему клуб бескорыстных? Любовь к поэзии – это наслаждение, а стремление наслаждаться откровенно попахивает корыстью, выгодой, даже эгоизмом. Ведь, сочиняя, преследуешь цель, а абсолютно бескорыстным может быть только мертвец: лежит себе и ничего ему не надо. И гильдия непечатных поэтов – это тоже неточное название. Ваши стихи ведь никто не запрещал, к тому же творчество всегда изначально нацелено на последующую огласку. Наверняка в своем подпольном цехе вы будете друг с другом делиться плодами вдохновения. Я предлагаю назвать ваш клуб «Обществом мертвых поэтов».

– Фильм есть такой, западный, – вспомнил Семен.

– Ничего страшного, – успокоил его Фрол. – Возьмете слово «мертвые» в кавычки и с правами все будет в порядке. На деле-то вы живые, но для широкого круга мертвее мертвых. Без публикаций, без бенефисов поэт не может считаться живым. Какого мнения Леонид?

– Мне нравится, – кивнул Миров, – пусть будет общество мертвых поэтов. Но только вы, Фрол, не продолжайте. В таком темпе вы сейчас и манифест нам продиктуете, а нам хотелось бы самим.

– Нет, манифест я не осилю,– вырезая из кружка колбасы звезду Давида, возразил журналист. – Я не совсем понимаю, что вы будете творить в своих подвалах. А членство меня минует, так как я печатаюсь и буду печататься. К тому же я от этого мира, в отличие от вас.

– Да, – хвастливо сказал Сема, – мы не от мира сего.

После этого разделения на миры снова приступили к возлиянию, обмениваясь лишь дежурными фразами. За окном уже было темным-темно, и стекла превратились в мутные зеркала, отражая сидящих, посуду на столе и лампочку без абажура.

– Господин Гавриков, – торжественно произнес Семен, когда Фрол поднялся из-за стола, показывая, что пора уходить, – мы вас проводим.

– Вернее, проводишь ты, – уточнил Леонид, – извините, но я не в состоянии покинуть свою холостяцкую квартиру.

– Я не в обиде, – сказал Фрол и протянул ему руку.