Филологиня

Глава 14. Крестный отец

Тот, кто занимается сочинительством, не имеет значения – профессионально или ради удовольствия, знает, как порой долго приходится ждать, пока муза соизволит продиктовать первую строчку. Не спорю, есть счастливчики, подбегающие к рабочему столу, уже держа в уме готовое вступление к рассказу или первое четверостишие, но как не посочувствовать бедолагам, разочарованно покидающим свое кресло, так и не услышав от своей крылатой покровительницы ни звука.

Впрочем, все это относится не только к людям творческим. Я видел как-то женщину-бухгалтера, целый час раздумывавшую, какую цифру ей поставить в первую графу отчета, и на моей же памяти маленький пятилетний человек, получивший в подарок чистую тетрадку, но так и не решившийся опорочить ее белизну лихим росчерком карандаша.

Что и говорить, муки творчества! Они знакомы и тем, кто далек от литературы, и тем, кто ею лишь дышит. С первой строчкой вконец изматывались не только поэты и прозаики, но и журналисты захолустных районок, председатели товарищеского суда, прокуроры, инспекторы ГАИ, влюбленные, анонимщики, бабушки из женсовета, студенты, школьники и тоскующие по домашнему пирожку солдаты срочной службы. Затруднения со злополучной первой строкой не возникало разве что у Агафьи из таежного тупика, или у бушмена, сидящего с копьем в засаде на слона. Те же, кто имел несчастье познать азы грамоты, впоследствии рано или поздно поплатились за прикосновение к авторучке, стилусу или гусиному перу, срезанному под острым углом.

В данный момент нашего повествования над первой строчкой известного манифеста бьется и поэт Леонид Миров. Всю жизнь привыкший начинать очередной труд с удачной рифмы или оригинальной звуковой аллитерации, ни разу не снисходивший к презренной прозе, если не вспоминать о школьных сочинениях, Леня отверг один за другим пять вариантов начала. Вот они:

а) «Мы не собираемся спорить с вами по поводу того...»

Как видите, весьма неудачная первая строчка для манифеста. В качестве восемьдесят первой она еще бы сгодилась, но начинать обращение с презрительного жеста не стоит. Итак, прочь!

б) «Наше общество было создано для того...»

Тьфу! Похоже на начало программного заявления какого-нибудь союза добровольных огнеборцев. Так и напрашивается продолжение: «Чтобы не лились детские слезы при виде сгоревшей дотла погремушки...»

в) «Друзья! Мы с вами являемся не просто поэтами...»

Какая гадость! Обращение фамильярное, а дальше видится высоко задранный подбородок...

г) «Когда я впервые прочел Даниила Хармса...»

Тут в памяти всплыла мерзкая стенная газета филологического факультета «Юный обэриут» и господин Порываев, чеканящий строки: «А я пишу стихи Наташе и не смыкаю светлых глаз...»

д) «Современное общество отрицает существование поэта вне привычных ему форм». Да чего оно только не отрицает, это современное общество! В своем отрицании оно дошло уже до самоотрицания, какое ей дело до поэзии?..

Оторвав пять узких полосок от вершины белого листа и, скатав из них пять крохотных шариков, Леонид устало откинулся на спинку стула. Манифест не клеился. Когда рядом был Семен, мысли рождались будто сами по себе, одна оригинальнее другой, а теперь все выветрилось из головы, как после неудачной трепанации черепа. Нет, видимо придется отложить перо и бумагу, и дождаться вдохновения...

Здесь в дверь постучали.

На пороге стоял незнакомый мужчина и, глядя сквозь Леонида, бросал взгляды вглубь квартиры.

– Восемнадцать? – спросил он, наконец, удостоив удивленного хозяина взглядом проницательных глаз.

– В каком смысле? – потребовал уточнения Леонид.

– Метраж какой у вашей квартиры?

– Метраж?

Здесь Леонид вспомнил о своих объявлениях об обмене. Мужчина этот, вероятно, пришел посмотреть на квартиру. И хотя желание совершить обмен давно улетучилось, Миров сделал шаг в сторону, пропуская мужика в прихожую, и сказал:

– Площадь двадцать семь квадратных метров. Санузел общий. Но это все указано в объявлении.

– А я хочу поглядеть, – упрямо сказал посетитель и, не разуваясь, потопал в комнаты.

Нежданный гость слонялся из комнаты в комнату, заходил в ванную, включал воду, примерялся к унитазу, критически вздыхал в кухне, пытался разогнать приветственную демонстрацию тараканов возле мусорного ведра, и все это молча в течение добрых двадцати минут.

– Какую доплату хочешь? – наконец, сказал он, в упор глядя на Леонида.

– Никакой, – вдруг ответил Миров и обрадовался своей несговорчивости. – Я передумал менять.

– Нет, ты подумай, – уселся на стул посетитель. – У меня полноформатная, почти улучшенная, капремонт весной делал, да еще в центре города, над универмагом будешь жить.

– Если так, то зачем вам переезжать в такие трущобы?

– Нам тесно. Мы бабушку выписали и кроме жены еще двое детей у меня, представляешь? Там восемнадцать метров, у тебя на девять больше. Три метра бабушка, по три детям и нам с женой вольготнее будет, чуешь? – и лицо гостя неожиданно расплылось в глупой угодливой улыбке.

– Я не буду менять, – сказал Леонид еще раз, но почувствовал, что отказ его прозвучал не слишком сурово.

– Ты подумай, – вставая и зачем-то поднимая воротник, сказал мужчина. – Доплата пятьсот долларов. Заживешь как бог.

Последние слова он произнес с каким-то неуместным смешком, и Леониду стало противно. С ним торговались, как с нищим, для которого пятьсот баксов – целое состояние. Видимо, мужик смекнул, что перед ним – безработный холостяк, и доплата являлась как бы козырной картой.

– Пятьсот мало, – ответил Леонид, – на машину не хватит.

– Шутишь! – захохотал мужик. – Ну, я пойду, а ты подумай. Дня через три заскочу.

– Не надо заскакивать, – закрывая за ним дверь, сказал Миров. – Я сказал: нет, это значит: нет.

Посетитель что-то пробормотал и, пожимая плечами, исчез из поля зрения.

Хозяин вернулся к столу и задумался. Первым делом он решил снять объявления об обмене, потому что менять что-либо теперь, когда судьба дала такой толчок к творчеству, было бы нелепо. Решение о новом курсе, принятое на местном кухонном съезде, как бы утверждало эту квартиру в роли главного штаба дальнейших действий.