Филологиня

И Леонид подробно изложил Виолетте новый проект, согласно которому все опечатки в прессе, оговорки по радио и опоказки по телевидению по своему свойству приравниваются к каплям грибного дождя, упавшим на раскаленную солнцем железную крышу. Как для обитателя непроходимых джунглей не имеет значения катастрофа дрезины на кирпичном заводе в Заполярье, так и для члена тайного общества, коим теперь является Леонид, ровным счетом ничего не значит появление изуродованных стихов в замызганной бульварной газетенке.

Леонид еще долго приводил живописные сравнения, дабы изобразить коренные перемены, произошедшие в его мировоззрении за последние дни и недели, коим только помогла логически завершиться неудачная публикация, но Виолетта ничего не поняла.

Вернее, она все поняла по-своему. Почва соответствия, которую она лишь недавно стала ощущать, уходила у нее из-под ног. Обнаруженный ею настоящий поэт, за признание которого она собиралась бороться до конца дней своих, оказался слегка ненормальным. Вместо того чтобы прицепиться покрепче к энергичной и знающей толк в жизни подруге, он отцепляется и ныряет в чернильную гущу неизвестности, откуда извлечь его, скорее всего, будет невозможно. Публикациям в газетах, которые по закону инерции, должны теперь посыпаться одна за другой, славе и достойной судьбе всеми признанного поэта, он вдруг предпочел бессмысленное времяпрепровождение в сырых подвалах, бестолковое чтение вслух в толпе безнадежных бездарностей, приблизив их к себе, как равных к равному. К чему теперь Виолетте приходить в этот грязный дом, терпеть взоры его нечистоплотных обитателей, а дома – насмешки родителей, если от ее преданности так легко отказываются? Кого она теперь должна вести к свету, если тот, кто вполне соответствовал ее идеалу, отталкивает руку помощи и ныряет в помои беспросветных будней?

И вдруг Виолетту осенило.

– Это он? – спросила девушка.

– Кто? – не понял Леонид.

– Этот, Семен, который постоянно здесь торчит...

– В смысле, он ли все это придумал? Нет, мы вместе. Вернее, идею подал я, а он развил, естественно, не без моей помощи. Понимаешь ли...

– Не понимаю, – вдруг встала с трона Виолетта, – и не хочу понимать. Я так на тебя надеялась, а ты...

В ее голосе зазвенели слезы. Но девушка не заплакала. Она деловито поправила юбку, щелкнула замком модной сумки и пошла к выходу.

– Виолетта, – идя следом, сказал Миров. – Пятого ноября у нас здесь первое заседание. Придешь? Вот увидишь, будет интересно! Я манифест оглашу...

– Какой манифест? – без выражения спросила девушка, машинально одевая плащ.

– Манифест нашего общества.

– Я не смогу,– ответила Виолетта, и в ее глазах блеснула сталь. – У нас пятого литературная гостиная. Я буду там.

– А кого пригласили? – вежливости ради поинтересовался Леонид.

– Не помню, – глухо произнесла девушка, уже повернувшись к двери. – До свидания.

– До свидания, конечно, – ответил поэт, и дверь за когда-то желанной гостьей захлопнулась. Щелкнул замок, и этот унылый звук несколько опечалил Леонида. Но, взяв себя в руки, он вернулся за стол и достал чистый лист. До оглашения манифеста осталось четыре дня.