Филологиня

– Пускай я не поэт, но я не понимаю.

– Объясняю популярно, – чувствуя себя совсем спокойным, откинулся к стенке Миров, – создадим свой поэтический клуб. Соберем в него всех, кто не умещается в панораме обывательского кругозора, всех непризнанных и непонятых...

– Как мы?

– Как мы, и лучше нас. Ведь таких в городе десятки. Изида, Волосюк и Шавкин – это только экспериментальные формы существования творческой личности. Создадим же полноценную жизнь, со своим клубом, со своим манифестом, со своими заседаниями...

– Организация!– воздев руки, вдохновенно воскликнул Семен.

– Не совсем, – улыбнулся Леонид, уже мысленно видя то, о чем ведет речь, – но что-то в этом роде. Без председательского кресла, без синдиката, зато со своим кодексом чести.

– Параграф первый? – задорно выкрикнул Семен.

– Запретим членам клуба публикации в газете, выступления по радио и ТВ, декламации в общественных местах, распространение собственного творчества...

– Это уже слишком! – подпрыгнул нервный собеседник Мирова.

– Ты увидишь, какой это даст импульс! – тоже приподнялся с места Леонид. – К нам потянутся все настоящие. Тщеславные жабы и суетливые графоманы отпадут! К нам придут только настоящие, настоящие!

– А если, – предположил Семен, – замешаются Шавкины?

– Шавкин, прочь! – в духе Богатого выкрикнул Леонид. Взор его пылал, руки тряслись в предвкушении долгой, но полезной работы.

– А Изида, а Волосюк?

– С ними разберемся. Примут наш кодекс – добро пожаловать. Не примут – тоже прочь.

– А былые проступки? Ведь у Изиды грехов-то сколько распечатано!

– Заставим сменить псевдоним, придумаем что-нибудь.

В таком духе разговор продолжался еще пару часов. Черновой вариант манифеста и примерное содержание кодекса чести были продуманы и высказаны вслух. Оба учредителя нового полуподпольного движения были в восторге от своей идеи. Им казалось, что прошлая жизнь с беготней вокруг газет и недостойной возней в литгостиных завершилась, и на пороге засияла иная: с беззаветным служением литературе, с бескорыстным сочинительством ради сочинительства, с беспримерной стойкостью по

отношению ко всяким тиражным соблазнам.

Найдутся ли у них последователи, будут ли считаться с ними бойцы местного писательского фронта, долго ли продлится вдохновенная жизнь клуба бескорыстных и неподкупных – все это не вызывало ни тени сомнения. Последователи? Да от них не будет отбоя! Местные звезды? Для них наступит не лучшее время! Продолжительность жизни? Вечность! В конце концов, уняв сердцебиение и утерев со лба горячий пот мысли, оба друга решили завтра же дать объявление о первом заседании нового общества. И тут случилась первая загвоздка.

– Но мы же договорились не прибегать к услугам печати и прочей нечисти! – развел рукамй Богатый. – Или объявления не имеют отношения к творчеству?

– Не имеют, – твердо сказал Леонид. – Даже религиозные общины публикуют объявления в газетах, которые, по сути, являются орудием дьявола. А мы же не секта.

– Мы организация, – гордо проговорил Семен и сел составлять текст объявления.

– А название? – через минуту встрепенулся пока не утвержденный в должности секретарь.

– Пиши, – кивнул Леонид, – диктую. «Клуб истинных любителей поэзии извещает о том, что первое заседание состоится...»

Здесь Миров запнулся. Назначить время труда не стоило, но указать место сбора было гораздо сложнее. Ведь у клуба не было пока не только манифеста, но и о помещении актив еще не позаботился.

– А! – воскликнул Леонид, махнув рукой на пустяковое, по сути, препятствие. – Дальше! «Первое заседание состоится 5 ноября 1996 года по адресу: улица Суворова, дом 135, квартира 21».

Семен хитро посмотрел на друга и оглядел кухню.

– Не в кухне, – возразил хозяин, – у меня есть еще две комнаты. А в кухню будут заходить промочить горло из крана после жарких споров и чтения бессмертных вещей.

– Из крана? – разочарованно вздохнул Семен.

– Подробности уточним на первом заседании. А пока беги в «Рыночный путь», в «Курьер» и на телевидение. Чтобы уже завтра город шушукался, а гении чесались.

– Насколько я понял, – важно произнес Сёма, – твоя квартира – это временный клуб? Так вот, постоянное помещение я беру на себя. У меня есть подвязки.

– Действуй, – хлопнул расторопного секретаря по плечу автор гениального проекта.

Одеваясь и одновременно вталкивая большие ступни в ботинки, Семен поинтересовался, каковы дальнейшие планы Мирова на сегодняшний вечер.

– Никаких, – пожал плечами Леонид. – Впрочем, Виолетта должна вернуться.

– Если тебе принесут публичное извинение, что вообще-то маловероятно, – усмехнулся Семен, – ты не закроешь досрочно клуб бескорыстных?

– Никаких извинений, – твердо произнес Леонид, чуть было не топнув ногой, как Виолетта в минуту гнева. – Впрочем, ты прав. Их не принесут ни публично, ни подсунув тайком под дверь в виде хорошенькой открытки.

– Тогда окей! – весело сказал Богатый и скрылся за дверью. По коридору прогрохотали его гигантские башмаки, хлопнула дверь на лестницу и все стихло.

А через двадцать минут незапертую дверь Лёниной квартиры толкнула Виолетта и с порога произнесла имя своего друга тихим, усталым голосом.

– Что сказала госпожа Терещенко? – улыбнулся Миров, не заботясь о том, что его тон за время отсутствия девушки совершенно переменился, что говорило о счастливом расположении духа.

Виолетта сняла плащ, повесила его, как обычно, рядом с черным плащом хозяина и молча прошла в кухню.

– Марта сказала, что она внесла изменение только в первое четверостишие. После я побывала в «Курьере» и тамошний литконсультант, девушка с жалобным голосом, признала, что устранила некоторую нелогичность во втором четверостишии. А редактор «Курьера», как сказали мне в его приемной, исправил последние строки. Вот такая петрушка. Это было бы смешно...

– Если бы имело хоть какое-нибудь значение! – закончил за нее Леонид.

– Ты уже не сердишься? – удивилась Виолетта.

– Как тебе сказать. Я бы продолжал сердиться, но теперь мне все равно. Печататься я больше никогда не буду. Это было в первый и в последний раз. Тем более мы с Семеном...