Филологиня

«Отныне такие круглые заседания будут проводиться регулярно», – напоследок ляпнула Ксюша Могилева, и на экран снова хлынули голые девушки из шоу.

Старички, всхлипывая под воздействием только что полученного позитивного заряда, вновь переключились на медицинскую переда­чу, а Семен с Леонидом потихоньку удалились.

Так как обратно к Мирову шли пешком, в одном из киосков наткнулись на свежий номер «Вечернего курьера». Впечатление от первой публикации Леониду было испорчено с первого же взгляда.

Это были не его стихи. Верней, они были подписаны его именем, но все двенадцать строк стихотворения «Свято место» были пародийно исковерканы или же отредактированы, но по-газетному. Чьих это рук дело, пока было неизвестно. Может быть, Марта в содружестве с третьим мужем, может редактор «Курьера» по собственному почину, но кто-то явно посмеялся над стихами Леонида, и посмеялся нехорошо.

Бывает пусто свято место

и там не густо зачастую.

На клумбах слов, на стеблях жеста

сидят придурки вкруговую.

На спинках божьих коровёшек

летят они со всех сторон,

и глотки полых поварёшек

им цедят ласковый бульон.

Нет больше неба! Только нёбо

и три расшатанных клыка,

и прах, просыпанный из гроба,

утешит их наверняка...

Когда ошеломленный Леонид отшвырнул прочь ужасную газету, Семен подобрал свежекупленный номер, перечитал и пожал плечами. Выслушав Мирова, Богатый никак не мог поверить, что стихи товарища так уж сильно пострадали. Только вернувшись в

малосемейку и получив в руки оригинал, Богатый сморщился от негодования. «Это же пародия», – выдавил он, наконец. «Я не давал им повода меня пародировать», – прошептал Миров, тупо глядя в окно.

Странное оцепенение овладело обоими. Мир не просто отвергал их творчество, мир издевался над ними. Не разговаривая и о чем-то сосредоточенно думая, оба молодых поэта просидели в кухне около получаса, нервно выкуривая одну за другой сигареты из новенькой пачки, когда в дверь постучали.

Это была Виолетта. Она, конечно же, спешила обрадовать друга и поздравить с дебютом, но ее сразу же озадачили хмурый вид Мирова и странная ухмылка Богатого. Впрочем, увидев на столе скомканный номер «Курьера», девушка смекнула, что поздравлять Леонида пока рано: что-то дебютанту пришлось не по душе.

– Это газета за понедельник? – нерешительно спросила она, виновато глядя на Мирова.

В ответ хмурый хозяин положил руку на «Курьер» и смял его еще больше.

– Что-то не так, Леня?

– Все не так, – странным голосом ответил Миров.

– Это неудачная шутка, – подал голос Богатый, – со стороны этих газетных воротил. Они, видимо полагают, что наши стихи можно подавать даже в перевернутом виде, под любым соусом. Поэты ведь такие честолюбцы, что за одно свое напечатанное имя полжизни отдадут.

– Нет, – помотала головой девушка, – это просто недоразумение.

– Да какое недоразумение! — вдруг взорвался Миров, вскочил с табуретки и раздавил коробку с сигаретами. Виолетта впервые видела его таким. Казалось, он даже не узнает ее лица, столь грубым был тон и раздраженным голос.

– Надо разобраться, – настойчиво повторила Виолетта, несмотря на возможные последствия.

Миров тупо уставился на девушку. В этом взгляде было что-то новое. Новое и нехорошее, смесь насмешки и упрека. Потом он перевёл взгляд на Семёна и сказал:

– Сема, оставь нас на минутку, пожалуйста.

Это было уже совсем нехорошо. Виолетте вдруг стадо обидно за себя. Сейчас на нее посыплются обидные слова, сейчас на нее обрушится невиданная ранее злая ирония, сейчас ее обвинят во всем: в безвестности, в неудачном дебюте, в творческом кризисе, наконец...

Леонид проводил взором Богатого и, усевшись на край стола, заговорил:

– Объясни мне, как такое могло произойти?

– Но что? Что? – пожала плечами девушка. – Прежде ты объясни.

– Сейчас объясню, – охотно кивнул Миров, приподнимая газетку за краешек листа, – вот здесь нацарапали пародию на мои стихи. С какой целью, не известно. С какой стати, непонятно. Я ведь не настолько известен, чтобы писать на меня пародии. Может, Марте Терещенко захотелось на правах соавтора что-нибудь сотворить в рифму вместе со мной? Но почему нет ее фамилии? Если это отредактировал кто-нибудь из «Курьера», пусть объяснятся, какое они имели право. Эту вещь нужно было либо вернуть, либо публиковать в оригинале. А это шутовство какое-то. Про меня теперь скажут, что я дурак, на досуге пишущий стихи...

– Я все поняла, – кивнула Виолетта, – едем к Терещенко. Сейчас же.

– Я не поеду,– плюхнулся на табуретку Миров, – поговори с ней, как женщина с женщиной. Если эту пакость сотворила она, пусть останется на ее совести. Если же кто-нибудь из «Курьеров» мужского пола, я пойду к нему лично и во всем разберусь сам. А с женщинами я разговаривать не умею. Я не знаю их языка.

Виолетта подошла к столу, вчетверо сложила злополучную газету и, кивнув Леониду с серьезным выражением лица, вышла прочь из кухни. После того, как литагент покинул квартиру, в дверь заглянул Семен.

– Все, Сема, – махнул рукой Леонид,– газеты для меня более не существуют. Ты как хочешь, а я с ними больше не связываюсь. Первый опыт общения был слишком приятен. Больше не хочу.

Сема вытащил из-под руки Мирона раздавленные сигареты, извлек из пачки переломленный надвое источник задумчивости и, оторвав фильтр, подкурил жалкий обломок.

– Ты прав, – кивнул он, как всегда многозначительно, и как всегда, не придавая словам конкретного значения, – газеты, прочь! Литгостиная, прочь! Что остается? Радио и телевидение?

– Радио? – наклонил голову вбок Леонид. – Радио, которое будет вставлять свист в неприличных, по его мнению, местах? Телевидение? То самое, чью гениальную блевотину мы смотрели полтора часа назад? Поистине ты лучше выдумать не мог!

– Что же тогда? – выплюнув окурок в раковину, наклонился к Мирову Семен, так что иx лица сблизились. – Что тогда? По стопам Изиды Бах? Корябать стишки на картоне и всучивать тем, кому не во что завернуть селедку? Да что я говорю? Изида Бах теперь не та! Она ведь тоже телезвезда! Никто не отрицает средства массового одурманивания, только мы с тобой напялим желтые кофты и попытаемся пнуть под зад общественное мнение!

– Правильно, – вдруг спокойно кивнул Леонид, – и не смотри на меня, как Ирина Зайцева, тебе не к лицу эта сострадательная маска. Если ты полагаешь, что кроме газет, радио, ТВ и литгостиных не существует иных форм жизни для поэзии, тогда ты не поэт.