Филологиня

Глава 12. Покровительница

После всякого ответственного сражения, выиграно оно или проиграно, наступает состояние глубокой прострации. Не слыша музыки чужого парада, уткнувшись в любимую заоконную панораму, Леонид, вспоминая четверг, чувствовал себя так же, как командир запасного полка, не принимавшего участия в общей битве. Всю вину за поражение «наших» он берет на себя, хотя в глубине души осознает, что если и кинься он в самое пекло, исход борьбы уже был предрешен.

Не вспоминая о досадной измене Семена, с перепугу принявшего сторону Шавкина, Спасибского и им подобных пройдох, Лёня чувствовал себя ответственным и за провал Богатого. Составь они план накануне четверга, продумай до мелочей свое поведение в литгостиной, кто знает, может, все бы было иначе.

Думая так или подобным образом, молодой человек слышал и идущий откуда-то изнутри, из недр подсознания, другой голос, с горечью опровергающий возможность победы. «Ты еще думаешь, что в этом, городе возможно чудо? – спрашивал этот глубоко запрятанный собеседник. – Ты еще надеешься, что зомбированный разум этих человекоподобных можно перенастроить, как радиоприемник? А знаешь ли ты, что те, к кому ты собирался воззвать со своей колокольни, это не люди, это духовные мутанты, еще до рождения запрограммированные на средний уровень восприятия? Они еще способны лаять на откровенную глупость, но уже не различают таланта истинного, болезненно реагируя на проявление непохожести. Как муравьи не видят человека, проносящего лопату мимо муравейника, так и эти полулюди не способны различать того, что в них не заложено. Как существует предел звукового восприятия, не позволяющий слышать инфра- и ультразвуки, так существуют и границы восприимчивости смысловой, когда неуловима ультраирония и пугает инфрасмысл. Так что обижаться или снисходить к существам низшего порядка, к полуавтоматам, глупо и смешно».

Так, продолжая верить в утраченную возможность триумфа и вместе с тем смирившись с всеобщей ограниченностью, Миров незаметно для себя пережил ночь, проглядел день и только потом вспомнил, что грядущее завтра – это суббота.

Оставим Леонида готовиться к ответственному визиту и мысленно перенесемся обратно, к той самой тропинке, что уводит опечаленную Виолетту прочь от вконец опостылевшей альма-матер. В отличие от молодого человека, живущего замкнуто и порой считающего целый месяц чересчур затянувшимся днем, не совершающего более вечерних прогулок в виду равнодушия к осени и не принимающего у себя вездесущих, напичканных новостями друзей, девушка ежечасно, ежедневно находилась как бы на перекрестке всех стремящихся к переменчивости миров, не только впитывая незаметно для себя болтовню сокурсников, как живой банк радиоданных, но порою находясь в зоне активного восприятия бытующих мнений, критических взглядов, рефлексирующих точек зрения и ослепительных модных поветрий.

Опять-таки, в отличие от Мирова, Виолетта прекрасно знала, что такое Порываев, как внутри устроена Лиля Банникова, сумму каких предрассудков составляет Яша Лейберман и на что способны прочие студенты филологического факультета. Но, как мы уже говорили, знать не означает «видеть». Только вчера содержимое всех этих порываевых, банниковых и иных выплеснулось наружу, поразив не столько злокачественностью, сколько количеством этого содержимого и тем, с какой ярой энергией изрыгались слабоумие, выдаваемое за хваткость мысли, зависть под личиной критики, злоба в маске объективности, нежелание понять и предвзятость.

Допустим, в отношении Спасибского и Изиды установка Нинсергеевны была верно истолкована и вариаций не допускала. Так что успех первого и издевательство над второй понятны. Что касается освистания Богатого, здесь сказалась собственная инициатива факультетских недоумков, ведь вопреки здравому смыслу, база для нее была за пару лет обучения, в принципе, создана. И если бы Миров не посчитался с общим настроем и влез на сцену, его ждал бы тот же свист и оскорбительный хохот.

Триумф же пучеглазого Волосюка тоже понятен. Испугавшись, что отсутствие героя вечера, которым непременно должен был стать поэт, будет не в пользу организаторов, устроители одумались и забросали цветами первого попавшегося. Им и стал вампирист, о котором еще вчера никто ничего не слышал. Тем лучше. Право открытия кровавой сверхзвезды остается за филфаком.

Расстроившись до такой степени, что на горизонте замаячила решимость бросить учебу, Виолетта по рассеянности, сев в троллейбус, проехала две лишние остановки и назад вернулась пешком. «Что делать?» – мучил ее традиционный в любой глухой ситуации вопрос.

Оставалась одна надежда – свободная журналистка Марта Терещенко. Только эта влиятельная личность способна стать катализатором успеха Леонида на газетной ниве. С Мартой считается главный редактор, ее уважают даже в «Вечернем курьере», славящемся непримиримостью к звездам. Внешне легкомысленная, готовая в любой момент посмеяться над чем угодно (правда, не над собой), Марта была похожа на редкого мотылька среди газетного цвета капустниц. Писала она легко, порой сразу же из головы диктуя какому-нибудь соратнику, оседлавшему пишущую машинку, и будучи нигде не состоящей в штате, могла на целый месяц исчезнуть из поля зрения, чтобы после возникнуть с сенсационным материалом в розовых коготках.

В числе ее великих подвигов значилось несколько особо выдающихся. Однажды, еще на заре своей славы, Марта, переодевшись нищенкой, месяц просила милостыню у Центрального универмага, чтобы выдать на основе личных наблюдений гвоздевой материал в «Рыночный путь». На исходе месяца, когда псевдонищенка наклянчила сумму, достаточную для покупки цветного телевизора, Марту, вопреки ее желанию, друзья по профессии уволокли в загородный дворец, на великую свалку возле кондитерской фабрики. Побыв подругой Великого Бомжа, госпожа Терещенко сбежала, забравшись в один из пустых контейнеров сделавшего свое дело автомусорщика, и еще месяц не вылезала из своей розовой ванной, чтобы в действительности не отправиться бомжевать, улови ее новый аромат муж и сослуживцы.