Филологиня

Выступление Семена провалилось по всем параметрам. Над его словесными находками по-лошадиному ржали, подмыкивали в терцию общим местам и сканировали «Старо!», когда юный ученик Шавкина пытался вкраплять в свои стихи скандальные нотки, типа: «Огрели мамашу сынком по корме!» Обливающийся потом, освистанный поэт, сутулясь больше прежнего, пробрался в ряды родной партийной группировки и тут же был очмокан со всех сторон Юлей и Наташей, одна из которых плакала, а вторая грозилась отомстить архивному таракану, совсем унизив борца за справедливость.

Леонид ничего не сказал другу. Утешать он не умел, сочувствовать вслух не любил, считая, что слова в трудную минуту бессмысленны. Он хотел оглянуться на Виолетту, желая узнать ее реакцию на происходящее, но девушки рядом не оказалось. На ее стуле сидела бабушка-вахтерша и глядела на часы. К тому времени уже представили Волосюка, и странный юноша с ходу стал читать, не упомянув в качестве своих вдохновителей ни Шавкина, ни Асадова, ни Эдгара По:

Что до признаний, одно из лучших:

Я вас убью! Чего же боле?

В самом-то деле, что в жизни круче:

спазмы неги иль корчи боли?

Ну же, цепляйся в мундир сатрапа,

свежею кровью окрасив ногти!

Зрачок кошачий и ведьмы лапа -

вот чем я венчан с Царицей Ночи!

Волосюка слушали молча. Beрнее, Юлина партия его совсем не слушала, потому что часть ее улизнула из аудитории, а часть всхлипывала около Семена, ничего не замечая. Что касается архивариуса и его хунты, эти ребята сидели перепуганные, так и не решившись освистать Волосюка. Их испуг не был беспочвен, потому что страшный даже в состоянии покоя пиит, при чтении своих кровавых виршей становился очень похож на Носферату.

Волосюк читал о мышах, грызущих пятки мертвецам, об истлевших гробах, в которых спит истина, о бракосочетании Ворлока с усопшей Клеопатрой, о загадочном Ангра Манью, беспощадном к калекам, слепым и убогим; и волосы нового Эдгара при этом стояли дыбом, как головной убор алгонкина, а лицо было перекошено, как у вещего, укушенного обещанной змеёй.

Стихла последняя строчка, упала последняя капелька гноя, и тут же аудитория взорвалась таким шквалом аплодисментов, что по сравнению с ним успех Спасибского нельзя было даже назвать скромным. Если бы Олег Волосюк не извергал глазами молний и не скреб когтями воздух, его бы подняли и стали качатъ. Но трогать триумфатора было страшно, и поэтому толпа кольцом окружила его и боязливо протягивала тетрадки за автографом...

Под шумок Миров с Богатым покинули литгостиную. Сема, потому что с трудом переносил чужой успех, Миров, потому что был уверен, что его читать уже не пригласят. И, правда, у Нинсергеевны и Порываева, синхронно отбивающих ладошками болеро, был

такой вид, словно они говорили: «Слава Богу, все закончилось! И как закончилось!»

Удивляясь, как они не задохнулись в зале литгостиной, Миров и Богатый, сопровождаемые Юлей, Наташей и еще двумя-тремя девочками, вышли на крыльцо и подставили ветру красные от досады лица.

Следом за ними вышла бабушка-вахтерша и спросила:

– А друга ждать не будете?

Не понимая, кого старушка считает их другом, молодые люди переглянулись, пожали плечами и двинулись к выходу из институтского двора. Возле раскрученной ветром калитки их ждала Виолетта.

– Ты чего ушла? – спросил ее Леонид.

– Ужасно, – вздохнула девушка.

– Прощай, Миров, – глухо буркнул Семен, проходя со своей свитой. – До свиданья, Виолетта.

– Пока, – сказала Виолетта. – А как твоя коммерция продвигается, Семен?

Богатый остановился, укоризненно поглядел на девушку и продолжил путь. Его свита отреагировала на малопонятный вопрос общим хмыканьем и поспешила за кумиром.

– Ты его знаешь? – спросил Леонид. – А я хотел вас познакомить.

– Я могу тебя глубже ознакомить с этой личностью, – усмехнулась девушка, – но не буду.

– Как тебе наш триумф, – усмехнулся парень.

– С людьми что-то происходит, – уверенно сказала девушка. — Их затягивает, а они не видят.

Прежде чем попрощаться, поэт и его подруга молча смотрели, как на крыльцо высыпает пестрая студенческая толпа. Будущие учителя так шумели, словно их зарядила безумием какая-то дискотека. Ничего поэтического в этом гомоне не было.

Позже всех из дверей вырисовались Спасибский и Изида, нашедшие общие духовные точки, архивариус со своей кликой и Порываев с подружкой. Волосюк, видимо, остался проводить пресс-конференцию.