Филологиня

– Транспорт для тех, у кого его нет, – читал Жорж. – В транспорте для тех, у кого его нет, мы встречаем разных этих. Эти разные зовут нас теми, но они ошибаются. А сбоку подходит бык и говорит: «Это место для инвалидов». Я говорю ему: «Сейчас будешь». Стук-стук, сбежалась милиция. Погоны, погони, но все как бы с меня. А с него, как с гуся вода. Где же справедливость? И вот мы идем, а он дорогой плачет. Выходит, я не прав. Дежурный пишет, я курю. Meня закрывают, день пропал. Ночь сплю, вторую сплю. На третью говорят: выходи, ты не виновен. Сажусь в транспорт для тех, у кого его нет. А в транспорте тех, для кого транспорта не предусмотрено, я билет не беру. То есть он как бы у меня есть, но выход рядом. Выход, товарищи, всегда есть».

Ничего не разобрав в гениальной истории, рассказанной Спасибским, аудитория, боясь показаться недалекой и поздно догоняющей, бешено рукоплескала. Хотя, может быть, нашлось два-три человека, которые прекрасно поняли ход мыслей пузатого миниатюриста благодаря идентичности мышления. Леонид, во всяком случае, ничего не понял, но, покосившись на Виолетту, увидел, что той Спасибский понравился. Судя по всему, она что-то услышала в его миниатюрах такое, о чем порой думала сама. Столь же сочувственное выражение Леня увидел и на лице Семена. Богатый даже хлопал дольше всех, так ему понравилось.

В общем, после телевизионщика выступать не имело смысла. Герой был найден. Тот, кого жаждали услышать, явил себя страждущим и возопил. И страждущие возопили в унисон. Спасибский взял аудиторию, как говорят профессионалы. И вырвать прижимающихся к нему в экстазе слушателей теперь было фактически невозможно.

После того, как Жорик подписал сотню-другую открыток, ему стали задавать вопросы. О работе, о жене, об отношении к театру и кино. Спасибский важно отвечал. Ему бешено хлопали. Леонид даже заметил, что некоторые студенты что-то записывают в блокноты. Он прислушался, что бы такое запомнить и ему, но, кроме потока бесцветных слов, прерываемых подтягиванием слюны и бараньим «э-э», он ничего не уловил.

После Спасибского рискнула выйти Изида Бах. Она представила свою новую работу «Кистень». Чтобы дать представление о том, какое «Кистень» имеет отличие от «Бронепоезда любви», мы осмелимся привести четверостишие из новой книги:

В лебеду, в припорошенный снегом курень,

за тобой, как подбитая утка, пойду.

Пусть в руке ненасытной сверкает кистень,

к ней, как клен к лебеде, жадным ртом припаду.

Содержание «Кистеня», как видите, иллюстрирует крен Изидиного творчества к мазохизму и самоистязанию. Если кто-то уловит еще и возросшую технику письма, возражений нет.

Изиде задали три вопроса. Первый: «Замужем ли вы?», она игнорировала, справедливо посчитав неуместным и неделикатным. Второй: «Планируете ли вы поднять стоимость своих книг?», вопреки всему, ей насмешливым не показался, и на него она обстоятельно отвечала, что, мол, в последнее время ее стихи идут нарасхват, но это не должно сказаться на цене, вдобавок что-то о себестоимости бумаги... Среди зрителей некоторые откровенно веселились, но Изиду это не смутило. На третий вопрос, как она обзовет свой следующий сборник, она ответить не смогла, потому что сама еще не знала, как.

Видя настрой присутствующих, их готовность терзать неприятных на вкус поэтов, Леонид уже не чувствовал потребности делиться своим творчеством. Не то что бы он струсил, нет. Ему было неприятно и стыдно и, естественно, не за себя. С жалостью глядя на Изиду, воспринимающую язвительный смех, как оценку своего остроумия, на вжавшего голову в плечи Семена, горделиво задравшего голову Спасибского, вращающего белками Волосюка, Миров думал: «Зачем мы здесь? Разве обязаны мы терпеть такое отношение к себе? И кто эти люди? Можно подумать, кто-нибудь из них сам способен связать пару слов по-человечески. Почему они хохочут? Разве здесь вечер смеха? И почему Нина Сергеевна, Порываев и его девушка молчат, если у них есть глаза и уши?»

Пока он пытался унять свой внутренний гнев, на сцену вызвали Богатого. Вчера еще храбрившийся, потрясавший кулаком в сторону литературных поденщиков, собиравшийся размозжить тупую черепушку филфака, ныне Семен выглядел просто пародийно. На его бледных губах застыла заискивающая улыбка, колени тряслись, а голос, которым он пытался овладеть, сипел и вздрагивал.

– Сема, сделай! – крикнула Юля, забыв добавить слово «ноги». Именно делать ноги надо было и Семену и Леониду. Но Богатому было поздно бежать, а Миров товарища бросить не мог.

Как ответ партийной кучке, которую сколотили вокруг Семена Юля и Наташа, архивариус, обнаруживший следы Сениного графоманства в пожелтевшей прессе, тоже сплотил около себя подобие клана, но с целью предать Семена анафеме, а его творчество – сначала поруганию, а потом забвению.

– Я всегда ориентировался на наших великих, – лепетал тем временем Сема. – На меня, как на поэта, повлияли в равной мере Мирон Евграфович Шавкин, кстати, мой учитель, и такие видные люди, как Эдуард Асадов...

– Уже не видные! – выкрикнул архивариус, намекая то ли на то, что Асадов уже лет сто не в моде, то ли на то, что поэт уже умер. Клан архивной крысы при этом загалдел, замахал руками, партия Юли взвыла, зашикала и затопала ногами.

– Отрежьте мне неба кусок, как сатин,

свяжите мне ноги бечевкой заклятий,

из всех выдающихся в мире картин

я выбрал бы сцены отцовских проклятий...

– вдруг начал декламировать Богатый свои стихи, которые даже Миров слышал впервые.

– Рифма хромает! – громко заметил кто-то из клана.

– Сам ты хромой! – в ответ взвизгнула Юля.

– Защитница бездарных! – обозвал ее архивариус.

– Архивная мышь! – понизила его в должности Наташа.

Если рисовать происходящее звукорежиссерскими терминами, то перепалка двух партий звучала у Мирова в левом канале воображаемой стереосистемы, а монотонное чтение Богатого, будто не замечавшего ничего вокруг, ровно звучало в правом. Иногда левый канал заваливало, и тогда стихов не было слышно. Но когда перестрелка обидными кличками на мгновение стихала, мерный амфибрахий Сениных стихов можно было разобрать до малейшего нюанса. Богатый продолжал требовать, чтобы ему отрезали небесного сатину, заарканили ноги и по-прежнему настаивал, что проклятие отцов – живописнейшее полотно.