Филологиня

Глаза Волосюка были слишком пронзительными даже для непризнанного гения, в них горел яростный, беспочвенно злобный огонек. То, на чем останавливался их тяжелый взор, должно было вспыхивать и истлевать, но эффект зачастую был обратным. Мужчины читали в этом взоре зависть к своему пропорциональному сложению, женщины – нехорошее желание, одолевающее замкнутого подростка. Нос огненноглазого поэта был велик для худощавого лица, покрыт веснушками и свисал, как у злоупотребляющего спиртным человека. Рот был кривой, наполненный дурными зубами. Все эти черты не могли сочетаться приятно, поэтому абсолютно все, даже родная мать, звали Волосюка уродом. Но урод, по всей видимости, внутри был красив, потому что ежедневно упражнялся в стихотворном ремесле. Писал он, конечно, бездарно для сторонних читателей, которых у него и не было, но не для себя. И не для матери, которая всегда с жадностью слушала опусы своего сиротинушки и говорила: «Олежек, в тебе что-то есть».

Как Олег Волосюк попал в литгостиную, никто не знает, даже хозяйка кабаре Нина Сергеевна. По всей видимости, кто-то из студентов жил неподалеку от мрачного графомана и, будучи наслышан, что рядом живет ненормальный, однажды явился к Волосюку и поддержал его в трудную минуту приближающегося самоотречения. А после как бы между прочим втиснул своего протеже в список кандидатов, где уже значились Миров, Богатый, Изида и миниатюрист.

А теперь все пятеро пребывали в тревожном ожидании начала. И оно не заставило себя ждать.

Когда жестами и окриками организаторам удалось приструнить необузданное студенчество, на середину зала вышел редактор стенного органа Миша Порываев. Он громко и уверенно зачитал программу, которая играла роль вступительного слова, или же толкнул речь, под маской которой скрывалась личина манифеста.

– Друзья, я прошу внимания! – хорошо поставленным тенорком запел Порываев, хотя и так все молча разглядывали его полное лицо, ладно скроенную фигуру и уверенно расставленные иксом ноги.

– Сегодня литературная гостиная приманила на свой огонек пятерых мотыльков местного авангардного слова. Вот они! Обратите внимание на их одухотворенные лица…

Все тут же зашумели и стали бесцеремонно разглядывать лица залетевших мотыльков, не находя их особенно одухотворенными. Но привычка верить на слово была сильна, и поэтому скоро все насмотрелись и вернули Порываеву все свои органы восприятия.

– Ни от кого не секрет,– выдержав после сих слов многозначительную паузу, которая означала лишь то, что текст манифеста Порываев вызубрил не очень хорошо, редактор оглядел аудиторию слева направо, а потом справа налево и продолжил:

– Андерграундная поэзия в нашем городе, вопреки бытующему мнению, цветет махровым цветом. Она исподволь, как трудолюбивый червь, пронизывает гнилую сердцевину совреалистической писанины. Еще немного и, проделав свой титанический труд, она увидит солнце и, почувствовав на спине могучие крылья, взлетит над рутиной бытия. Это не означает, что ее сразу же захлопают в ладоши. Отнюдь! Ее, как все новое, примут в штыки, обольют чернильной грязью, нарекут нехорошими эпитетами и попытаются снова загнать в подземелье. Ха! Но где вы видели, чтобы бабочки жили, как летучие мыши, в темноте? Здесь присутствуют ребята с биофака и они подтвердят, что это мнение ошибочно. Так ведь?

Кто-то из толпы, наверно, и вправду какой-нибудь юный биолог, выкрикнул: «Базара нет!»

– Спасибо за поддержку, – мило улыбнулся Порываев.– Как я уже говорил, мотыльки не живут в подземельях. А так как наша литгостиная полна радости и света, то эти насекомые прибыли к нам. Прошу любить и жаловать!

Аудитория, явно не благоволившая к насекомым, а особенно к летающим, против ожидания аплодисментами не взорвалась. Околдованные красноречием своего собрата, филфаковцы тихо шушукались и тыкали пальцами, то в Спасибского, то в Изиду Бах.

У многих на коленях лежал раскрытый «Бронепоезд любви» и его содержание, вперемешку со смешком, тихонько цитировали приглушенными голосами.

Леонид с Богатым сидели рядом, позади всех и молчали. Вокруг Семена скучковалась партийная группа, сформированная Юлей и Наташей, а возле Мирова находилась только притихшая Виолетта. Несколько раз Леонид ловил странные взгляды, которыми обменивались девушка и Семен. Словно эти двое друг друга давно знали, но с нехорошей стороны. Тем временем Порываев, смяв и досрочно завершив свое гениальное выступление, смущенный, полез в объятья Лилии Банниковой. Кто-то из приближенных хлопал его по спине, выражая восторг по поводу столь блистательной речи. Те из деканской гвардии, которым было доверено задавать вопросы, закатив глаза, наизусть повторяли сложные формулировки, сочиненные Ниной Сергеевной, дабы не оскандалиться, как только что непогрешимый редактор стенной газеты.

Сама же хозяйка гостиной выходила тем временем на сцену.

– Я думаю, Миша Порываев задал необходимый настрой нашему вечеру. Мне остается лишь подкорректировать направление и представить первое действующее лицо нашего шоу. Это маститый телевизионщик и наш бывший отличник Жора Спасибский. Пожалуйста, Георгий, на сцену.

Хотя сцены никакой не было, Жора не возражал. Красный, со спущенным галстуком, с синими пятнами под глазами, он выглядел далеко не лучшим образом. Но тот факт, что вид этот принадлежал телевизионщику и бывшему филфаковцу, извинил все.

– Я безумно рад, безумно рад... Я безумно рад, безумно рад... – повторял Жора так часто, что его и вправду можно было принять за радостного безумца. Нина Сергеевна откланялась и оставила Спасибского на съедение благожелательной публики.

– Чтобы не терять драгоценное время моих дорогих коллег, – сказал Спасибский, и коллеги захлопали, – я сразу же решил прочесть несколько свежих миниатюр, которые явились ко мне во время одного скучного брифинга в городской администрации.

Эти слова сразу же возвели Жору в ранг бунтарей, рискующих потерять свою должность признанием, что на заседаниях в белом доме можно скучать.

Переждав бурю оваций, миниатюрист склонился, как бы благодаря за должную оценку его смелости и начал. Содержание первых девятнадцати миниатюр, выпаленных скороговоркой и занявших больше получаса драгоценного времени, мы вынуждены опустить, но, как и обещали, приводим отрывок из двадцатой.