Филологиня

Господин миниатюрист, начнем из уважения именно с него, всегда страдал бессонницей, и эта ночь не была исключением. Возможно, что благодаря хроническому недосыпанию он и избрал такую краткую форму прозы, как сатирическая миниатюра. Ведь, прежде чем засесть за такую толстую книгу, как «Цемент», Федор Гладков, к примеру, спал, как засохший раствор. Даже для создания коротенькой новеллы необходимо, как минимум, три-четыре часа здорового сна. Наш же миниатюрист не спал вовсе и лишь иногда умудрялся вздремнуть, при этом видя настолько кошмарные сны, что удивляться содержанию и языку его миниатюр попросту наивно. Впрочем, вам эти шедевры могут показаться любопытными, поэтому чуть погодя я приведу фрагмент одного из них.

Далее мы вынуждены умолчать, как спал товарищ Волосюк, потому что мы, как и филфаковцы, не знаем ни его самого, ни того законспирированного логова, в котором он почивает. Только смеем надеяться, что в такую ночь, как эта, не спят даже Волосюки. Потому что спокойно храпеть перед судом над своим творчеством способны только кретины.

Тяжелее всего страх перед завтрашним днем мучил Изиду Бах. Бедная ее сестренка Оля Симонова, тоже не спала, потому что в одном вольере с простуженной гиеной не могут спать даже последние кретины. Изида, действительно, напоминала обитательницу отделения легочных больных. Она ворочалась с боку на бок, неизвестно откуда на нее напал жесточайший кашель, голова ее разрывалась от жары, а ноги дребезжали от холода.

Схожее состояние из-за привычки сопереживать испытывала и Оля. Слыша, как ворочается сестра, как глухо звучит неведомый прежде кашель, как жалуется на озноб великая поэтесса, Ольга тоже чувствовала себя неуютно, пыталась покашливать, но, к своему стыду, ощущения озноба вызвать не смогла.

Семен Богатый оказался дальновиднее других. Зная себя, он предвидел муки предстоящей ночи и поэтому, нанеся визит в гастроном, приобрел там четыре бутылки столового вина, незаметно пронес их мимо кабинета Петра Николаевича и установил на свой ночной столик, чтобы воспользоваться безотказным снадобьем в случае бессонницы. То, что он предвидел, и произошло, и утром, сбросив пустую тару под кровать, Семен подсчитал по количеству окурков в фаянсовой пепельнице, что просыпался семь раз. Семь – число счастливое, и наш поэт, чувствуя себя соответственно, смеялся над своими вчерашними переживаниями.

Его товарищ и ближайший соратник Леонид Миров, по жесточайшему заблуждению этой ночью использовавший вместо столового вина крепкий бразильский кофе и закуривавший чаще, чем Семен, до утра менял не бутылки, а позы в своем импровизированном ложе. Сначала он пытался уснуть, как обычно, затем повернулся на сто восемьдесят градусов, поместив ноги туда, где прежде была голова, а голову туда, где были ноги. После этого он лег поперек дивана, забросив ноги на спинку и свесив голову вниз. Последняя позиция была неудачной, так как кровь, прихлынув к мозгу, забилась в висках, а к горлу подступила кофеиновая тошнота, сдерживаемая лишь комком никотина.

Однако, несмотря на бедствия ночи, все пятеро приглашенных вечером следующего дня явились в гостиную точно в срок, а именно в восемнадцать ноль-ноль местного времени. Народу было не так много, как во время шавкинского турне, но все же достаточно для того, чтобы почувствовать себя затерянным и лишним в этой суетливой толкотне, непрерывном мычании толпы, лишь изредка прорываемом воплями: «Васька! Сюда! Садись тут, отсюда лучше видать!»

«Видать» собирались, конечно же, Спасибского, Изиду, Волосюка и наших с вами друзей, Мирова с Богатым. Кроме умных на вид студентов филфака, здесь толпились разнообразные типы, отдавшиеся прочим гуманитарным дисциплинам, а также лица, к гуманитариям себя не относящие в виду иного склада ума.

По стенам литгостиной были развешаны прошлые номера «Юного обэриута», опоясавшие помещение пестрым кольцом, начинаясь от левого уха большого портрета и завершаясь правым.

У номеров факультетского боевого листка толкали друг друга поклонники порываевского слога и ценители тончайшего, почти неуловимого юмора заместителя редактора Лили Банниковой. Статейки в «Юном обэриуте», рассказывающие о жизни студенческой братии, соседствовали с дружескими, но несколько лишенными деликатности шаржами на преподавателей, а афоризмы из записной книжки Лилии не уступали в злободневности колонке институтских новостей, описанных третьей головой стенгазетного дракона Яшей Лейберманом. Но все это было уже несколько старо и вызывало смех скорее обязательный, нежели чистосердечный.

Название же газеты, хоть и оспаривалось сотни раз за последние пять лет, оставалось тем же, не столько являя дань уважения объединению реального искусства, сколько будучи просто отголоском того самого звона, что раздался некогда, ошеломил и надолго замер в ушах. Ничего обэриутского, хармсовского и вообще нестандартного и необычного в мышлении филфаковцев не было, но кто об этом знает? А имя газеты, и теперь еще портрет, видят все.

По мере прибытия приглашенных, Нина Сергеевна и ее подопечные преобразились, сбросили с себя все лишнее, настроились на нужный лад, и теперь старались упорядочить взлохмаченную аудиторию. Девушки, которые составляли большинство присутствующих, разглядывали с величайшим интересом бемольную фигуру Спасибского, угрюмое лицо Мирова и тощие ноги Богатого, которые их хозяин, сидя на банкетке, перебрасывал с одной на другую каждые пять минут. На Изиду Бах внимания не обращали даже пресыщенные созерцанием красоты студенты, а вот личность, являющуюся Волосюком, вообще никто не приметил.

Давайте хоть мы его разглядим.

Это был, казалось, пятнадцатилетний отрок. Тонкий, искривленный, как яблоня-дичок, пытающийся пристроить свои длинные руки и ноги, с головой, свернутой вбок и вдавленной в левое плечо, Волосюк, тем не менее, согласно документу, был мужчиной тридцати лет, обладавшим замечательным в своей нестандартности лицом.