Филологиня

Глава 11. Литературная гостиная

Отгремел триумф Мирона Шавкина в литгостиной пединститута, и наступил знаменательный день для поэтов, менее прославленных, чем уже знакомый нам патриарх словесности. Благоговейные филологи расхватали все книги патриарха в импровизированном киоске литгостиной, получили автографы из-под неуверенной старческой руки и унесли в благодарных сердцах неизгладимое впечатление о встрече со знатным земляком, память о котором будет неизменно передаваться из уст в уста, из поколения в поколение, от деда к внуку, от матери к сыну. А книжечки в коленкоровой шкуре с золотой татуировкой, на которые еще недавно клацал зубами завистливый Леонид Миров, станут во многих домах фамильной реликвией, ибо они навек освящены дрожащей подписью великого человека, с которым, как скажут много лет спустя потомки, папа был на дружеской ноге.

К четвергу приготовления на факультете были не столь лихорадочными и радостными, как недавно к встрече с Шавкиным, поэтому многие студенты задавали друг другу один и тот же вопрос: «Пойдешь?», в ответ пренебрежительно пожимая плечами, ибо если Изида Бах и Спасибский были более-менее известными личностями, то Миров, Богатый и некий Волосюк, лишь вчера попавший в список приглашенных, в глазах будущих литературоведов даже личностями не выглядели. Фамилии или псевдонимы незнакомцев, сказать нечего, были крикливы и звучны, но мелькали ли в прессе произведения за этими подписями, никто не помнил.

Кто-то пустил слух, что Миров прибывает из Москвы, и суета вокруг гостиной вспыхнула как порох, но обманутых простофиль тут же отрезвила Нина Сергеевна, по этому поводу фыркнувшая столь презрительно, что у стоявшей неподалеку Виолетты помутилось в глазах.

В среду кто-то приволок в институт позапрошлогоднюю подшивку «Вечернего курьера» и громко оповестил всех, что факт публикации Богатого теперь не подлежит сомнению. Столпившиеся вокруг пожелтевших номеров «Курьеза» молодые люди наперебой выкрикивали цитаты из Сениного сочинения, которые тут же растерзывались за ординарность, наивность мировоззрения и лексические промахи. В общем, усмешка Нины Сергеевны и усердие неизвестной архивной крысы сделали свое дело. Предвзятость по отношению к будущим гостям литгостиной была посеяна, через день дала всходы, а через два заколосилась столь мощно, что Мирова и Богатого уже не спасли бы ни раскаяние декана, ни разгром, учиненный во всех архивах города, области или даже страны.

Если бы молодые люди, имею в виду наших героев, знали, с какой насмешливой миной они будут встречены на филологическом факультете в четверг, они бы трижды подумали, прежде чем туда явиться. Но к худу или к добру, они были не в курсе. И никто их о грядущем фиаско не предупредил. Виолетта решила, что лучше заранее не пугать Леонида, и надеялась, что сила его таланта возьмет верх над любыми проявлениями неприязни. Подружки Семена, Юля и Наташа, не защищая, естественно, Мирова, как могли, пытались обелить имя своего кумира. В конце концов, им удалось собрать маленькую кучку единомышленников, вернее, единомышленниц, и в этом отношении у Семена теперь была козырная карта.

О том, что глухая неизвестность лучше, чем дурная слава, красноречиво свидетельствует то, что Волосюк, о котором ничего не смогли выяснить, остался незапятнанным до самого четверга. Напрасно факультетские злоумышленники пытались вызвать на откровение строгую Нину Сергеевну: она не проронила о Волосюке ни звука и даже не соизволила фыркнуть. Тогда насмешники откомандировали на поиски фактов ту же архивную крысу, что прогрызла дно Семеновской лодки, дабы утопить с ее помощью и Волосюка, но подающий надежду архивариус вернулся разочарованным. По его словам, он перерыл все подшивки, уцелевшие с 1946 года, но не обнаружил нигде ни Волосюка, ни других представителей этой жуткой фамилии, ни даже дедушки, баловавшего пером незадолго до того, как впасть в окончательный маразм.

Что касается Изиды Бах и Спасибского с ТВ, то если о первой злословили и крутили из ее книжиц воображаемые самокрутки, то о репортере, на досуге пишущем миниатюры, говорили едва ли не шепотом. Во-первых, миниатюристу польстила Нина Сергеевна, на этот счет не фыркнувшая, а склонившая набок почтительную голову, во-вторых, Спасибский был выпускником этого же факультета, то есть как бы человек родных кровей. А бить своих, чтобы чужие боялись, на филфаке, к его чести, не было принято. Здесь били чужих, чтобы уважали свои.

В ночь перед четвергом устроители литгостиной спали отвратительно. Весь предыдущий вечер они провели в институте, что уже само по себе ужасно, и усиленно готовились к достойному приему великолепной писательской пятерки. Нина Сергеевна выстроила свою гвардию в одной из пустых аудиторий и произвела осмотр, вернее, прослушивание тех, кто на завтрашнем словесном побоище должен будет скакать и сеять смерть в авангарде. Гвардейцев было семеро, и каждый держал в виде остро отточенного клинка пару каверзных вопросов, чтобы обрушить их на головы завтрашних посетителей. Вопросы эти, честно говоря, придумала Нина Сергеевна, а что ее интересует в творчестве и личной жизни местных литераторов, мы узнаем позже.

Вступительное слово, которым планировали открыть завтрашний вечер, было создано в соавторстве деканом и редколлегией стенной газеты «Юный обэриут». Это было не просто слово приветствия, а программа творческого коллектива гостиной, или даже ее манифест, конечно же, в представлении авторов.

Одаренный еще и как живописец, редактор стенной газеты Миша Порываев завершил к полуночи огромный портрет Даниила Хармса, который после выхода в свет его посмертной книги «Полет в небеса» был единогласно признан кумиром филологического факультета на все времена.

На портрете Хармс так же походил на себя, как любой из моих читателей на свое маленькое фото, снятое для удостоверения «Юный друг милиции». С одним отличием: портрет великого поэта был большим и цветным. С холста на зрителей глядело злое неприветливое лицо, и никак нельзя было поверить, что здесь изображен автор веселых стихотворных гротесков. Хотя вполне можно было предположить, что портретист обладал неким даром узреть незримое, и изобразил поэта в преклонном возрасте, до которого, как известно, автор «Постоянства веселья и грязи» не дожил.

Но вернемся от живописи к более блеклой реальности.

Если мы скажем, что в отличие от хозяев гостиной приглашенные спали отлично, мы будем далеки даже от намека на истину. Все пятеро спали плохо.