Филологиня

– Ну, так и не ходите сюда больше! – почти закричал спортсмен. – И никуда не ходите! Зачем? И даже не читайте эту сопливую рецензию, она вас не утешит. Поймите, что в наше время двигаться в этом направлении бесполезно. Все уже создано. А то, что создается, это уже не поэзия. Это клоунада, звукоимитация, самопародия, театр, в конце концов! Как ваша фамилия? Миров? Звучит. Вернее, звучала бы, родись вы на полвека раньше. Нынче же не зазвучит. Не уподобляйтесь вот этому…

Сказав последние слова, спортсмен вытащил из зайцевского стола кипу рукописей и подбросил вверх, как стаю голубей. Но листки не вспорхнули, а, тяжело кружась, попадали на стол, а со стола на пол.

– Вот! – засмеялся обличитель. – Сумасшедшая писанина, за которую одни не получат ни копейки, а другие, нацарапав глупые отзывы о глупых стихах, хапнут премиальных.

Разглядывая поверженные рукописи, Миров вдруг заметил тонкую ученическую тетрадь, подписанную мелким аккуратным почерком.

– Позвольте, – сказал он, поднял свой черновик и положил его в тот же карман, где уже лежал поруганный Громовой свиток номер один.

Спортсмен молча глядел на понурого поэта, и казалось, жалел о своей несдержанности, незаслуженно ожегшей ни в чем не повинного человека.

– Прощайте, – с трудом вымолвил Миров, толкнул дверь и вышел прочь.

На крыльце уже никого и ничего не было. Ни старой вывески, ни джинсовых работяг. Новая вывеска красовалась в скудных лучах осеннего солнца, но это самодовольство было глупым, поскольку прибили ее криво.

Подстреленный монологом молодого человека, творившего за зайцевским столом, Леонид не знал, куда ему теперь идти. Бессмысленным казалось не только продолжать надеяться на какую-то публикацию, но и писать вообще, действительно, никому не нужные стихи, жить в гордом полуголодном одиночестве и звать себя избранным, когда тебя признают только такие же фанатики, как ты сам.

Не лучше ли ринуться с головой в море коммерции, таскать с базара на базар тяжкие баулы, вечерами считать полученную прибыль, интересоваться ценами и спросом, и заслуженно отдыхать в конце недели в одном из дорогих городских ресторанов?

Не лучше ли выбросить из головы годами накапливаемое фальшивое золото, от которого не загораются глаза у простых смертных, а только гаснет сочувствие в сердцах вчерашних близких?

Не лучше ли обзавестись высокой, представительной подругой и катать ее по магазинам в долгой черной машине, выкуривая в день по пачке «Мальборо» и угощая друзей пивом из пятилитрового жестяного бочонка с краником?

Честно говоря, Миров не знал, что лучше.

Он никогда не делал выбора, и выбор никогда перед ним не стоял. Стать таким, каким он был сейчас, ему было написано на роду. Он не свернул некогда с проторенной дорожки к Центральному рынку на заросший чертополохом путь инока, отбросив при этом кожанку и джинсы, и облачившись в таиландские шаровары и черный китайский плащ.

Он не порывал связи с толстомордой родней, принуждавшей его коммивояжировать и мерзнуть на толкучке, и не бежал от отца-миллионера в пампасы, чтобы построить там шалаш и курить с бродягами из одного тростникового мундштука. Он не расстраивал трехподбородковую мамашу с кошельком-противовесом на спине, и не бросал ей в лицо революционные лозунги о скорой победе всемирной голодрани. Все, чем он сегодня жил, окружало его с детских лет, и никакой заслуги или вины его в этом не было.

Поэтому, даже если бы вдруг вчерашнего отшельника потянуло бы к рыночной братве и тупоголовым красоткам, затянутым в наппу и джинсу, или к джипам, срезающим носы провинциальным «Жигулям» и «Запорожцам», то он попросту бы заблудился и не нашел дороги ни к сытому благополучию вора, ни обратно – к угасшей свече городского философа.

И наше тройное «не лучше ли» не будет иметь никакого ответа, поскольку кесарю кесарево, слесарю слесарево, а писарю писарево, и так будет всегда.

Неведомая высшая контора предписала Мирову жить в трущобной малосемейке, но быть выше не только тех, кто ежедневно спьяну толкает его на лестнице, но и тех так же, кто в свои огороженные железом и бетоном владения не впустили бы его, не смотря ни на что. И как первые с испугом открыли бы для себя истинное лицо своего странного соседа по коридору, так и вторые с досадой отмахнулись бы от чудаковатого грамотея, у которого ни гроша за душой.

А что до пламенной речи спортивного молодого человека, разбросавшего содержимое зайцевского стола, то мы попросту не знаем причины, вызвавшей этот взрыв красноречия. А если бы узнали, то, вполне возможно, и не рассердились бы на его неделикатность.

Вернувшись в свою обитель, неизменно служившей пристанищем в радости и горе, Миров первым делом уничтожил помятые тетрадки, над которыми надругались бессердечные представители четвертой власти. Затем он прожег сигаретой в нескольких местах зайцевскую рецензию и, скомкав ее, бросил туда же, где закуталась в паутину книжица Изиды Бах.

Леонид не относился к тому типу людей, которым непременно надо поделиться своей бедой, излить душу, поплакаться в жилетку, похныкать в воротник, потыкаться мокрым носом в мужественное плечо собеседника, и которые всегда такого собеседника находят. Но, отличая от нытья склонность к философствованию вслух, вопреки бытующему мнению, что это одно и то же, надо признать, что пофилософствовать иногда Миров любил.

Взобравшись на подоконник с ногами, пуская дым колечками из штучной сигаретки, многозначительно всматриваясь в любимую заоконную картинку и мило улыбаясь, Леонид мог часами излагать свою систему стихосложения или восторгаться по поводу той или иной классической книги абсурда. Другое дело, что подобные выступления никто внимательно не слушал. Семен поначалу пытался даже конспектировать речи друга, потом просто стенографировал их спичкой на столе, а в итоге научился записывать мировские монологи на воображаемый магнитофон. Сам же погружался в анабиоз, опровергая мнение ученых о том, что наблюдать подобное состояние у позвоночных невозможно.

Но вернемся к состоянию, в котором Леонид пребывал по возвращении из бастиона местной прессы. Миров сидел на кухне и чувствовал, что пожаловаться на всех этих Громовых, Зайцевых и лысых комментаторов кому-то все-таки нужно. Но кому?

Семену? Но Семен с детских лет нашел общий язык с неприятелем и даже водит с ним хороводы, чему подтверждение ряд бездарных публикаций в «Пути» и «Вечерке».