Филологиня

Тут самое время описать ее внешность, потому что именно в этот момент Миров разглядел секретаршу Изиды получше. Сестры не были похожи, что, в общем-то, можно принять за правило, говоря не только о сестрах двоюродных. Если Изида Бах была носатой, черноволосой и сухонькой, то Ольга была полной противоположностью, то есть милейшим созданием, у нее были вьющиеся, крашеные в махагоновый цвет волосы, ниспадающие на круглые плечи, кроткие глаза с восточным разрезом, почти круглое лицо, небольшой, но стандартный для симпатичной женщины нос и пухлые губы. Говорила она очень тихим голосом, как бы прорывающимся на волю в минуты веселья, но тут же вновь приобретающим обычную мягкость, и казалась робкой. Фигурой Оля обладала приземистой, обещающей произвести полноту при благоприятных условиях будущего замужества.

Охватив все эти приметы скромным, молниеносным взором, Леонид достал, как всегда, из-за пазухи тетрадь, которую постоянно носил с собой. Со стихами на сердце он порой даже засыпал, а бодрствуя, не мог без них ни пить, ни есть.

Зачитал он из скромности всего пять-шесть вещей, одну из которых Оля с Изидой бисировали, впрочем, справедливости ради надо сказать, что больше восторгалась Оля, а Изида ее только поддерживала.

Армейский почтальон приносит мне конверт,

и личного состава срывая подготовку,

плывет по волнам рук любительский портрет,

запечатлевший милую головку.

Пусть снимок не цветной, но на вопрос солдат,

какая ты на деле, я скромно отвечаю:

зеленые глаза, каштановая прядь,

моя девчонка самая простая.

Уединившись в кубрик, на тумбе у окна,

в письме я напишу, что духовские будни

мне скрасит фотография, как оберег она

от старшины и от ночной побудки.

Когда же в мой альбом приклеит ротный писарь

три буквы «ДМБ» из розовой фольги,

вздохну, мол, пережил шесть месяцев без писем

И все прощу: мы больше не враги.

– Почему ты называешь свои стихи экспериментальными? – спросила Изида. – Эти вещи вполне удобоваримы. Мои куда авангарднее.

– Я редко читаю вслух то, что причисляю к опытам. А эти, как песни, они на публику. Зачем будоражить умы? – улыбался Леонид.

– А в литгостиной будут опытные стихи? – полюбопытствовала Ольга.

– Там наверняка, – кивнул Миров. – В литгостиной я буду представлять себя не просто как профессионального версификатора, а как поэта-примитивиста. Если честно, я как Велимир, которого Владимир Владимирович называл «поэтом для поэтов». Кто не знаком с тонкостями поиска новых форм, тот меня не поймет. А про армейского почтальона, это так, попса.

– Зачем же ты нам попсу читаешь? – возмутилась Изида. – Давай настоящее.

– Пожалуйста,– развел руками Миров.

Лавируя в слаломе славы, от слова

до слова, главу, как солому сломя,

я след видел слева от умысла злого,

а справа свод правил совали, сопя.

Ничтоже сумняшеся, в штольне воняя,

по венам, как веником взвинченный, бил,

валил на безвольность, всё ваньку валяя

и вол будто взмыленный, взбрыкивал ил...

– Как это тебя угораздило такое написать? – спросила Изида задумчиво.

– А, по-моему, в этом что-то есть, – возразила Оля, – хотя я ничего не поняла.

– Ну, что тут понимать? – хорохорилась Изида. – Герой стихотворения, этакий безумный малый, который не знает, куда ему деваться, к славе или на эшафот, что впрочем, одно и то же, подвизается шахтером и колется в вену, а потом бунтует против тех, кто обвиняет его в лени...

– Да, примерно, так, – засмеялся Леонид.

Ему вдруг полегчало. Когда Ольга поставила чайник вторично, а Изида достала последнюю коробку с шоколадом, когда за окном медленно сгустилась синяя тьма, на Мирова волной нахлынула редкое в последнее время ощущение уюта и легкой нереальности происходящего.

Ему вдруг чудилось, что его нет в комнате, а Ольгу с Изидой он видит впервые, потом он возвращался в кухню и поддерживал разговор, и тогда девушки казались ему уже сто лет знакомыми.

Провожать Мирова до остановки вызвалась Оля, а Изида осталась мыть посуду.

Они шли молча, но это молчание не было тяжелым. Ветер, казалось, за время пребывания Мирова в издательстве «Изида», угомонился, и было не так холодно, как днем.

– Честно говоря, твои стихи мне нравятся больше, – сказала Оля, – чем те, которые мне приходится ежедневно перепечатывать. Знаешь, как тяжело было сто двадцать раз перепечатывать «Бронепоезд любви», ужас! Мне кажется, теперь у меня навсегда в памяти останутся эти стихи Изиды. Впрочем, нет. Ведь позабыла же я ее прошлые книги.

– А как они назывались? – улыбнулся Миров.

– Постой, сейчас вспомню, – остановилась Ольга, – погоди-ка... Смотри-ка, забыла!

Этот факт очень обрадовал девушку. Действительно, вечно помнить про какие-то мортиры секса было бы ужасно. С этим Леонид был согласен.

– Скорее бы четверг, – тем временем вздыхала Ольга.

– А в четверг что-то изменится? – спросил Миров.

– Конечно, – убежденно сказала Ольга и, прощаясь, подала Леониду маленькую руку.