Филологиня

– А белый лебедь на пруду качает павшую звезду! – орал Леня, когда хозяева и Люся натягивали на его раздавшиеся плечи черный плащ.

– Коровин, Коровин, – укоризненно, но весело говорила хозяину Люся, устанавливая Мирова в вертикальное положение, – а ты говорил, что он какой-то ненормальный, стихи пишет. Обычный мужик, погляди. Сейчас я отведу его к папашкам и извинюсь за испорченного сынка.

– Он живет один, – как бы между прочим отвечал Коровин, увлекаемый женой за звонкую стеклярусную занавеску.

– Да ты что говоришь! – счастливо взвизгнула Люся и, еще бережней обхватив обычного мужичка за талию, вместе с ним и с превеликим трудом вышла из квартиры.

Благодушно и понимающе смотрела на появившуюся во дворе сладкую парочку зеленая малосемейка. Ей было не привыкать к картинам такого триумфального возвращения. «Ты такой же, как все мои дети», – как бы ласково говорила она спящему на ходу Леониду. Люся же зеленой обители показалась своей в доску девчонкой, и поэтому никто на новое действующее лицо не обратил внимания. Тем более что уже стоял темно-сиреневый вечер.

Напрасно Люся перевернула в квартире Мирова все шкафчики в поисках постельного белья. Ничего подобного здесь не было со дня отъезда родителей. Уложив хозяина на диван и стащив с него плащ и ботинки, девушка прошла в ванную и, заткнув сливное отверстие тряпкой за неимением пробки, включила воду.

Через полчаса, раздвинув диван и с женской находчивостью превратив в простыню одну из оконных штор, Люся раздела нового друга, потом без стеснения разделась сама и погасила свет.

Слушая, как коровинский однокашник нахрапывает и бормочет сквозь сон какие-то неземные фразы, девушка чувствовала себя немного счастливее, чем всегда. В конце концов, можно ведь хоть ненадолго представить себе, что эта квартира – ее дом, этот диван – семейное ложе, а вчера еще незнакомый парень – законный супруг.

Жизнь, пока не принесшая кассирше из «Ударника» ни своего дома, ни собственного мужа, позволяла Люсе эти, чуть было не сказал невинные, фантазии, и девушка приучила себя так глубоко в них погружаться, будто погружается навек, а не на считанные часы.

В счастливых домах одной из главнейших примет благоденствия и мира является улыбчивое утро, поэтому, чтобы не оказаться застигнутой врасплох пробуждением мнимого мужа, Люся, чуть в окне забрезжил свет, встала, накинула на плечи платок и отправилась в кухню. Там ее немного отрезвили суровая пустота тумбочек, неприятный запах из холодильника и мусорное ведро, туго набитое мусорными отходами.

Неприветливо обошлись с непрошеной гостьей и тараканы. Вместо того чтобы уважительно броситься врассыпную, эти спутники не спеша разошлись по углам и трещинам, будто понимая, что девушка в ночной сорочке и хозяйских шлепанцах на босую ногу здесь абсолютно чужая.

Все же, хорошенько порывшись в кухне, Люся обнаружила кое-какие припасы: горбушку французской булки, коих букеты продают на всех углах грязные старушки, банку отличного кофе и два яйца. Долго рассматривая последние на свет, тряся их на уровне уха и даже нюхая, будто запах возможного разложения способен проникнуть сквозь скорлупу, девушка убедила себя, что яйца свежие. Соскоблив со сковороды неведомого происхождения зеленые пятна, включив газ при помощи собственной зажигалки и приспособив вместо жира нечто похожее на маргарин, самозваная хозяйка героически приступила к приготовлению завтрака.

Не отчаиваясь никогда при виде нищеты, так как и сама вдоволь не вкусила достатка, Люся весело напевала под треск яичницы и разбивала на столе сахарною голову, некогда бывшую россыпью сахарного песка, когда в кухню вошел ошарашенный хозяин.

– Ты кто? – первым делом поинтересовался он, запахивая линялую рубашку.

– Я? Люся, – улыбнулась девчонка, продолжая возиться на столе.

– Я не спрашиваю, как тебя зовут, – неожиданно нервно даже для себя самого, заскрипел Леонид, – я хочу узнать, что ты тут делаешь?

– Рассказывать по порядку? – не теряя самообладания, спросила Люся.

– Да, пожалуйста.

– На вчерашней вечеринке у Коровиных, где ты не спрашивал, кто я такая и что там делаю, а рассказывал какую-то чушь о поэзии, у тебя никто не требовал объяснений...

– Относительно чего?

– Относительно твоих объятий и поцелуев, относительно экспромтом сочиненных стихов в мою честь, а также просьб уйти и где-нибудь уединиться...

– Боже мой, – сел на корточки и прислонился к стене Леонид, – а ты не врешь?

Люся покачала головой, сняла с газплиты сковороду и с грохотом водрузила ее на стол. На фиолетовый цветок огня она поставила чайник и нервно потрясла коробком, в котором не было ни одной спички.

– Что я еще там творил? – поинтересовался Леонид.

– Пел песни.

– Какие?

– «Белый лебедь на пруду качает павшую звезду», – смеясь, запела девушка, – и наподобие этого. У тебя, кстати, неплохой голос...

– Какая гнусность! – ухватился за голову парень.

– Потом ты целый час спорил с одним из гостей, кто играл Изауру: Вероника Кастро или Виктория Руфо. Спор шел на деньги, но к счастью, никто не выиграл...

– Ужас! – заорал Миров и запрыгал по кухне. – Какой ужас!

– Почему же? – возразила Люся, снимая с газа закипевший чайник. – Кофе будешь?

– Ешь сама, – сказал Леонид, – меня сушит. Я воды попью, и все.

– Как хочешь, – девушка села на единственный табурет и, уплетая яичницу, иногда бросала насмешливый взгляд на обхватившего голову поэта. Миров раскачивался из стороны в сторону и бормотал:

– Белый лебедь, так, прекрасно... Виктория Кастро, так, хорошо... Значит, все...

Тем временем Люся, невозмутимо завершив скудный завтрак, встала и пошла в комнату.

– Ты куда? – встрепенулся Леонид.

– Одеваться.

– Да-да. И уходи, пожалуйста.

– Конечно, – хмыкнула девушка. Миров хмуро смотрел, как она одевается, но не отворачивался. Люся влезла в юбку, одела через голову кофту и, поправив волосы, пошла к двери мимо Леонида, мимоходом сняв с вешалки свое пальто с капюшоном. Она уже взялась за дверь, когда парень спросил:

– У нас тут ничего не было? Ну, с тобой?..

– Нет. Ты был неподвижен, как труп, – ответила девушка, открыла дверь и вышла.