Филологиня

Вторым номером в списке возможных кредиторов числился некто Коровин. Некто Коровин был Лёнин однокашник и проживал где-то неподалеку, поэтому Миров очень скоро стучался в давно забытую дверь. За давно забытой дверью гремела музыка, слышались веселые голоса, звенела посуда. Боясь помешать коровинским гостям и уже было развернувшись, чтобы уйти, Леонид услышал, как щелкнул отпираемый замок, обернулся и увидел сильно накрашенную красную женщину, которая наполовину высунувшись из приоткрытой двери, удивленно смотрела на гостя.

– Мне Коровина, – объяснил Миров, и женщина пропала. За дверью ее грубый голос звал Коровина по имени, и видимо достиг цели, потому что скоро высунулся сам Коровин.

– Ленька, братан! – закричал однокашник и появился на площадке весь. Братаны давно не виделись, но поэтому Леонида поразило, как Коровин заматерел, раздался вширь и стал не похож на себя прежнего. В следующее мгновение дышащий перегаром хозяин облапал гостя и кричал:

– Сколько лет! Сколько зим! Ленька, братушка!

А через пять минут братушка был представлен честной компании, собравшейся по поводу дня рождения коровинской жены. Именинницей оказалась именно та красномордая женщина, что первой открыла дверь. Хозяйка была не в духе от внезапного вторжения, но гостям было все равно. Так как мужчин в числе гостей было трое, а женщин четверо, мужчины не убоялись нехватки женского тепла, а женщины благословили небо за присылку четвертого мужчины. И хотя Миров был не в их вкусе, предусматривавшем подобных Коровину богатырей, его худоба была воспринята сочувственно, ведь, как известно, бабы – народ жалостливый.

Рокировки и раскадровки в таких первобытных коллективах, каким являлся притончик Коровина, происходят очень быстро и слаженно, поэтому к худощавому, неприглядному визитеру была откомандирована младшая по ранжиру девушка по имени Люся.

Надо обязательно сказать о Люсе несколько слов, потому что, не обещая в дальнейшем появления на этих страницах Коровина, его жены и остальной компании, Люсю взволнованному читателю мы железно гарантируем.

Девушка, а вернее молодая женщина Люся, в свои двадцать четыре года выглядела вполне соответственно и была худощава только по сравнению со своими добрыми товарками. У нее было, правда, узкое, традиционно славянское лицо с маловыразительными глазами, и все прочее в ней было обыкновенным и средним по своим параметрам. Прямые темно-каштановые волосы свисали чаще всего как хотели, если Люся не прибегала ко всяким ухищрениям типа лака. Говорила она надтреснутым, даже чуть слегка визгливым голосом, никогда намеренно его не повышая, но и не удерживая в часы веселья.

Происхождением своим Люся была обязана героическому рабочему классу, давшему ей не только соответствующее воспитание со всеми надеждами и запросами, но и свое особое видение мира, ничуть не розовое и не голубое, а черно-белое и немного красное, как лицо коровинской жены.

Работала Люся однако не штукатуром и не маляром и даже не прядильщицей на камволке, а кассиром в кинотеатре «Ударник», а если того требовали обстоятельства, то кем угодно там же: техничкой, контролером и даже сторожихой. Правда, кроме дырявого экрана, в «Ударнике» сторожить было нечего, но свои дежурства Люся использовала для встреч с лицами противоположного пола, потому что не имела отдельной жилплощади, а проживала с престарелыми родителями в маленьком частном домике, свисающем над рекой.

Присутствие ее сегодня в доме Коровиных объяснялось тем, что супруга мировского одноклассника была непосредственной Люсиной начальницей, то есть бухгалтером киносети, а остальные три женщины, пребывавшие на коровинском пати, тоже, так или иначе, имели отношение к киноискусству. Насчет киноискусства я загнул не ради красного словца, потому что да будет вам известно, работники кинотеатров посещают кино бесплатно и по этой причине назубок знают содержание всех кинокартин, идущих в прокате.

Но справедливости ради, надо заметить, что к моменту тридцатилетия коровинской супруги кино в нашей стране, не как вид искусства, но как коммерчески выгодная отрасль, находилась уже на последнем издыхании. В настоящее время, а уж это знает каждый, кинотеатры мало кто посещает, и праздник в коровинской квартире напоминал скорее пир во время чумы, чем триумф отечественного кинематографа.

Но вернемся к Люсе в тот самый момент, когда она приближается к Мирову.

Ни девушка поэту, ни поэт девушке с первого взгляда не понравились. Приметы Люси, которые мы выше описали, вполне объясняют холодок первой встречи. Женщина всегда чувствует, нравится она мужчине или нет, поэтому не столько долгота и худощавость богемного литератора лишили Люсину атаку воодушевления, сколько мрачное лицо и натянутое молчание атакуемого.

Но порой и мужчины бывают очень чутки, удивительно просекая ситуацию. Эти слова относятся к хозяину увеселительного заведения. Памятуя о Мирове, как о джентльмене скорее, чем как о бабнике и видя Люсину нерешительность, Коровин задорно крикнул:

– Людка! Братуха мой-то стихи сочиняет. Пускай тебе споет что!

После этой гениальной фразы ситуация трансформировалась и приняла несколько иную окраску. Теперь Люся была не просто кокетливой кассиршей из «Ударника», теперь она была как бы очарованной гением незнакомкой, она уже не ломилась со стаканом через ряды хромых табуреток, а плыла с хрустальным бокалом в неверном свете лампионов к своему новому избраннику; да и Леня теперь казался не испуганно вжавшим голову в плечи дурачком-холостячком, а скрытным, ироничным волшебником, еще раздумывающим, открыть ли незнакомке тайну своего сердца.

Вот как, сам того не подозревая, толстый Коровин оказался тонким политиком.

– Это правда? – весело спросила Люся расправившего крылья Мирова.

– Да, – сказал тот, усаживаясь на любимого конька.

Не могу утверждать, что Люся из всего рассказанного Леонидом поняла хоть что-нибудь. Но весь ее вид говорил о том, что она покорена его рассудительностью и околдована его стихами. При этом она как бы в забывчивости подливала поэту вина, не думая о том, что эльфы не пьют бормотухи, а потом тянула качающегося гения в круг танцующих, где повисала у избранника на плечах, прижавшись к нему всем взволнованным телом.

Что делали другие пары, Леонид не видел. Он обнаружил, что ненавистная прежде эстрадная музыка стала настолько приемлемой благодаря теплой атмосфере коровинского салона, что язык сам собой стал повторять банальные, штампованные фразы впервые слышанных песен.