Филологиня

Когда дверь в подъезде ухнула за его спиной, комбинатор прежде всего огляделся по сторонам, и поскольку Черновой и Наполеона не наблюдалось, спокойно вышел со двора.

Трех малонадежных кандидатов из списка кредиторов Леонид сразу же вычеркнул, но почувствовал себя не в состоянии совершить визит к остальным. «Завтра», – подумал он, и ноги самопроизвольно повернули к дому.

Когда, полчаса спустя, Леонид возился с замком своей двери в темном коридоре малосемейки, соседка, подозрительно оглядев его новый наряд, сообщила, что в отсутствие Мирова, им интересовалась молодая девушка.

– Она не представилась? – с надеждой спросил молодой человек.

– Нет. Но я могу ее описать, – с готовностью ответила женщина.

– Спасибо. Не надо, – открывая дверь, сказал Леня и, очутившись дома, спокойно вздохнул. Еще более тяжкими, чем любой физический труд, ему показались сегодняшние злоключения. Да и с обменом он, видимо, торопится. После учтивости, проявленной сегодня обычно нетрезвой соседкой, трущобная малосемейка несколько похорошела и теперь казалась кокетливо родной и пригожей.

Пока совсем не отказываясь лишь от продажи полки и холодильника, Леонид осмотрел свою квартирку как бы новым, посвежевшим взором и нашел ее вполне приличной. В его доме только несколько угловых квартир имели по две комнаты, остальные были однокомнатные, да и те обладали совсем крошечной жилплощадью.

Неожиданно подумав о том, чем бы он, к примеру, потчевал свою желанную гостью, если бы она вдруг сейчас появилась, Леонид произвел осмотр тумбочек, холодильника и хлебной шкатулки, и, обнаружив кругом нищету и красных насекомых, снова расстроился.

До знакомства с Виолеттой, таких гостей, которым следует преподносить особые угощения, у Леонида не было. Чаще всего заходил Семен, не отказывающий себе только в кофе. Дважды его спутницами были две юные филологини, но на них хозяину было настолько наплевать, что он даже ни разу не поинтересовался, как их зовут.

О своем меню Леня никогда не задумывался. Питался он по-студенчески, вернее по-холостяцки, зачастую забывая, что существуют рыбные и мясные продукты, иногда покупал в магазине всякие полуфабрикаты, но в основном употреблял мучное.

Хотя распространено мнение, что от мучного полнеют, Леонид от механически принимаемой еды не поправлялся и не худел. Заботился он только о наличии кофе и сигарет с фильтром, не позволяя себе в этом вопросе опускаться до какао и махорки. Любимой его трапезой была чашечка кофе с дорогой сигаретой у окна, где открывался вид на возню местных жителей.

Руководствуясь правилом «кто спит, тот обедает», наш поэт никогда не отказывал себе в полноценном длительном сне, не особенно вдаваясь в такие мелочи, как вечерний моцион, приготовления ко сну, пижама и т.д. Засыпал он чаще всего сидя, положив голову на кухонный стол, предварительно сбросив с помощью своих черновиков крошки и капельки воды с поверхности. Иногда сон одолевал его сидящим на диване и плотно прикрывал до утра прежде устремленный в одну точку взгляд. Порой Леонид в изнеможении от усиленной работы мозга падал и засыпал прямо на полу, лишь успевая подмять под голову старый изношенный пуфик. Такое отношение к столь ответственному занятию, как сон праведный, может вызвать насмешку со стороны иных мастеров этого, весьма нужного дела. Леонида, конечно, обзовут оголтелым пролетарием, завсегдатаем ночлежки, свиньей, но факт есть факт: Миров не признавал морфеидальных церемоний, считая сон подобием кары божьей и не запоминая снов, относясь к ним с неподдельным отвращением и раздражением. Даже будучи поэтом, он не понимал, зачем сны необходимо разгадывать, прикупая штабеля гениально составленных сонников, и расспрашивая, что ныне снилось маме, бабушке и крейсеру «Аврора».

Столь непростительные огрехи в воспитании, коими являются наплевательское отношение к общественно-полезному труду, пренебрежение таинственной жизнью желудка и презрение к священнодействию в потной от кошмаров постели, можно было бы простить человеку недалекому, какому-нибудь аборигену или бомжу с далекой свалки, но не одному из гомо сапиенс, именующему себя поэтом.

Но обдав Мирова презрением гораздо большим, пренебрегая его творчеством в унисон тем людям, коих появление в моей книжке пока эпизодично, давайте хотя бы не бросим его на произвол судьбы и проследим, как сложатся его сердечные дела, найдется выход из тотального безденежья и станет уютно его бунтующей душе. Пусть даже дела сердечные пойдут вкривь да вкось, денег не будет ни копейки, а душа так и останется голодной.