Филологиня

Сему Богатого ни на одном из прошедших памятных мероприятий не наблюдали. Многие уверяли, что он в одиночестве пытается справиться с постигшим его горем. Некоторые якобы видели Семена поседевшим и сгорбленным во дворе зеленой малосемейки. Иные звонили Богатому и, услышав грустный голос Петра Николаевича, распространяли слух, что Семен от постоянных рыданий охрип.

Кстати говоря, раз уж вспомнили о зеленой малосемейке, то из бывшей мировской берлоги, между прочим, исчез ее новый хозяин. Бросив семью на произвол судьбы, он распотрошил детскую копилку и куда-то улетучился. На вопрос, где твой папа, девятилетний сын отвечал односложно: в командировке. Какое предприятие осмелилось командировать отца многочисленного семейства на столь длительный срок, никто не знает. Честно говоря, это никого и не волнует.

Зато первый подъезд малосемейки, вернее, его стены, теперь могли поведать входящим о чем угодно. Здесь открылся музей наскальной живописи. Живого места не оставили участники «общества мертвых поэтов» на стенах бывшего мировского подъезда, проведя в нем пару неофициальных сходок. «Ты умер, – вопрошала одна надпись, – а где?» «Леня, – гласила другая, – вернись, я все прощу». «Гр. Миров, – требовала третья, – уплатите налог за растление душ». Как видите, «мертвые поэты», для которых состояние смерти было вполне себе нормальным, ничуть не обеспокоились кончиной бывшего кумира. Может, они руководствовались правилом: не пощупаю – не поверю. А может быть, и вправду сердились на Леонида за то, что и здесь он всех опередил.

Но потрясения были впереди.

Первого февраля Семен Богатый выступил в своей первой передаче на литературную тему, но не по поводу самиздата, как самонадеянно заявляла Изида, а по поводу вполне солидного издания – сборника избранных вещей Леонида Мирова, выходящего в местном издательском доме.

Поначалу одни злопыхатели уверяли, что этот сборник Семен переписывает от руки по ночам, а другие поправляли, что не от руки, но большим пальцем левой ноги, зато на пишущей машинке. Третьи кричали: «Не так! Семен диктует, а его глухонемая сестренка обмокает хвост своей собаки в чернильницу и кончиком – по бумаге».

Однако вопреки всяким дурацким прогнозам, первого марта книжка вышла. Набранная без знаков препинания на первосортной бумаге, пятью тысячами в твердой обложке, пятью тысячами – в мягкой. Издание финансировало радио «Феличита», и теперь каждый двадцатый житель города мог свободно купить книжку Мирова в любом киоске или книжном магазине.

По всем правилам Семен устроил презентацию книжки, которая называлась скромно и без претензий: «Поздние цветы». Обложка была еще более скромной: на ней изображался тротуар и намокший под дождем букет на крышке водосточного люка.

Презентация прошла на широкую ногу. Ее организации мог позавидовать даже фестиваль КСП под руководством Левы Рукоблудова. Сема снял просторное кафе «Рыбные блюда» и на трех банкетных столах разбросал шитую спонсорами самобранку.

Публики было много. Что-то около трехсот человек. Все желающие не уместились. Некоторым не досталось выпивки, а другим – закуски. К микрофону на эстраду рвались типы в черных плащах. Когда наиболее солидных допускали, на весь зал гремели Лёнины стихи в довольно свободной интерпретации:

Абсолютный самец своим женам мудрец,

Своим детям отец, своим внукам амбец… и т.д.

либо:

Когда меня не будет и обсохнет чернильное Я,

Когда меня не станет и опухнет случайное ТЫ,

За стол банкетный сядет бритая «жилетом» свинья,

И довольно чавкая, съест мои поздние цветы.

Последняя перефразировка предназначалась, видимо, Богатому, но уже не Семену Зальцману, диджею из независимой радиостанции «Счастье», поэтому скандала не получилось.

Правда, потом Семена, когда он вышел покурить в полутемное фойе, схватила за грудки какая-то пьяная дамочка и, дыша ему в лицо смесью «Джим Бима» и «Дирола», зашипела:

– Какое ты имел право, гад? Говори, какое право?

– В чем дело? – оттолкнул даму Семен. – Вы меня с кем-то спутали!

– Ты Зальцман? – зло выкрикнула тень.

– Да, я Зальцман.

– Врешь! Ты – Богатый! А право издавать Лёню имела только я! Слышишь?

– Отстань, дорогая. Послушай себя. Что за ересь ты несешь?

– Подлый воришка! – снова вцепившись в семеновский галстук, завопила дама. – Ты втихаря таскал у Мирова черновики! Где черновики, слышишь, гад?

– У козы на бороде. Оставь мой галстук, ты! Искательница одаренных самцов!

– Ах! – воскликнула девушка с перегаром. – Это я? Я?!

– Дай пройти! – грубо гаркнул Богатый. – Или я за себя не отвечаю!

– Сёма, – вдруг зарыдала тень. – Я все равно найду на тебя управу.

Богатый чертыхнулся, отпихнул неприятную собеседницу и крупными шагами вошел в банкетный зал. Виолетта покачнулась, оперлась о стенку и, сползая, прошептала:

– Ну, погоди… Ты меня плохо знаешь…

Презентация к тому времени уже близилась к концу. Было распродано 950 экземпляров книжки, и теперь Богатый и еще три типа в кожаных куртках считали на подоконнике деньги. Под сводами зала клубился сизый сигаретный дым, два официанта собирали посуду, а под эстрадой валялся один из «мертвых поэтов», закутанный в черный плащ.

– Уберите этого! – крикнул Семену один из официантов.

– А причем здесь мы? – пожал плечами Богатый.

– Это из ваших… Стихи тоже читал. Вы ведь поэт?

– Я? – усмехнулся Семен. – Вы ошибаетесь. Я Зальцман, слышали о таком?

К концу марта шум вокруг имени Мирова поутих. Наигравшись в панихиду, знакомцы и незнакомцы Леонида попрятались в кухни и близлежащие дачи, а добрая тысяча экземпляров «Поздних цветов» так и осталась лежать нереализованной, дожидаясь уценки, на полках и прилавках.

Виолетта и впрямь решила не оставлять инициативу Семена без наказания и усиленно вербовала союзников для начала разоблачительной кампании. Правда, ей удалось перетянуть на свою сторону только троих, да и то, все трое были женщинами. А женщинам, даже если их трое, разоблачать мужчину всегда не с руки. Со стороны это выглядит, как месть на почве интимных отношений и прочее.

Союзницами Виолетты, так или иначе, стали хорошо знакомые нам Марта Терещенко, Изида Бах и Ирина Зайцева.