Филологиня

Глава 36. Поздние цветы

Как и предполагал Фрол, посмертная шумиха вокруг мировского имени уже в первую неделю достигла невероятного размаха. Кампания по увековечению имени знатного земляка приобрела самые разнообразные формы. Именем Мирова разве что не называли самолеты и корабли. В городском отделе образования всерьез ставился вопрос о присвоении имени Леонида средней школе номер 12, где он когда-то учился. Правда, это предложение опротестовал коллектив учителей, которые помнили Мирова весьма ленивым и далеким от общественных дел человеком. Преподавателей тут же обвинили в том, что они машут кулаками после драки, да и вообще о мертвых либо хорошее, либо ничего. «Тогда ничего», – ответил коллектив, и вопрос с повестки дня сняли.

Областная газета «Рыночный путь», которая хоть и не дерзнула переименоваться в «Мировский путь», посвятила павшему поэту целую страницу, и что более всего удивительно, подборку двенадцати Лёниных вещей подготовила к печати Тамара Борисовна Громовая, в памятном слове упомянувшая об особых заслугах покойного в деле воспитания молодежи.

Никак не захотела отставать и городская газета «Вечерний курьер», так же выбросившая на последнюю страницу восемь мировских стихотворений, в том числе «Свято место» в авторском варианте. К тому же «Курьёзы» перещеголяли своих конкурентов, напечатав печальный прижизненный портрет поэта и воспоминания Марты Терещенко, в которых свободная журналистка поведала о том, как к ней за материнским советом и дружеским участием обращался Леонид, не нашедший тепла и внимания у других собратьев по перу.

Газета «Бродвей», не способная похвастать своей дружбой с поэтом при жизни, продемонстрировала любовь к поэту почившему. «Хорошим тоном, – писала Нонна Ничепорук, – стало чествование покойных, когда слава и почет, в принципе, уже не нужны. Почему мы так падки на запоздалые признания? Наша редколлегия – единственная, кто может претендовать на беспристрастие. Мы не отказывали живому поэту в публикации, не откажем ему и после его смерти». Далее шла неоконченная поэма Леонида Мирова, любезно предоставленная Обществом профессиональных версификаторов.

Сам глава Опроверса, отпросившись на денек в психиатрической клинике, провел вечер памяти Мирова в областной библиотеке имени Розы Люксембург. Мэлис читал свои стихи, посвященные памяти Леонида, открыто лил слезы и в заключение сказал, что у Мирова гораздо больше заслуг, чем у той, чье имя библиотека носит без видимых причин.

К сожалению, к этому моменту Общество мертвых поэтов перестало существовать, и Денис с Борей не высказали своей любви публично. Правда, Боря, встретив где-то на улице Виолетту, уверял, что незадолго до смерти Леонид приезжал к нему с предложением изгнать Дениса и править в ОМП вдвоем. «Что же ты ответил?» – презрительно спросила девушка. «Отказался, – вздохнул Боря. – И до сих пор себя за это казню».

Денис, в отличие от Бори, не казнился и сказок не сочинял. Зато в разговоре с Семеном Денис произнес историческую фразу: «Нам, поэтам, повезло. Проживи Миров еще пару лет, за наши стишки никто не дал бы и цента». Богатый эту фразу распространил, и кое-кто уверился, что Денис подсыпал Мирову мышьяка.

На бетонной ограде троллейбусного парка седьмого января кто-то неизвестный написал красной краской и аршинными буквами: «Леонид! Ты и сейчас живее всех живых». На следующий день к оскандалившейся ограде прибыли телеоператоры из трех компаний и сняли каждую букву отдельно, а после весь лозунг – долгой неторопливой панорамой.

На этом ажиотаж вокруг имени не кончился. Одиннадцатого января все тот же «Вечерний курьер» напечатал статью Ирины Зайцевой с крикливым заголовком «Классик и современник». В ней, конечно же, проницательная литконсультантша поведала о Леониде. Процитируем несколько строк из этой основополагающей работы: «Он пришел ко мне в кабинет с мороза, по-хорошему худой и прячущий откровенные глаза. Порываясь снять обувь, дабы не наследить, он походил на вольного стрелка времен царя Гороха. Сняв заплечный мешок со стихами, так похожий на наволочку Велимира, он извлек из его глубин несколько листков и, смущаясь, протянул мне. Вот, сказал он, прочтите на досуге. Только не смейтесь. Я не стала смеяться. Как не плачу теперь, вспоминая свое знакомство с великим современником моим».

Слово весомое сказала и литературная гостиная во главе с Мишей Порываевым, к этому времени примирившаяся с Волосюком, Изидой и Спасибским. Филфаковцы пригласили друзей поэта и вывесили траурный выпуск «Юного обэриута». Левый край газеты был полностью занят большим портретом Мирова работы Порываева, где Леонид был изображен в полный рост, в своем длиннейшем плаще и с нахальнейшим выражением лица. Карандаш Миши придал облику героя поистине эпическую грандиозность. На Мирова работы Порываева хотелось молиться.

Справа от портрета красовался заголовок большой статьи, написанной Лилией Банниковой. «Бобэоби пелись губы», – гласили пьяные буквы, а под заголовком шло описание забавно-печальных случаев из жизни Леонида, с любезного позволения личного секретаря поэта Виолетты Прянишниковой.

В литгостиной, открывшей двери всем желающим тринадцатого января, первым выступил, конечно же, сам Миша. Он прочел несколько стихотворений Хлебникова с неподражаемым одесским акцентом, нахлобучив на время чтения бурку и папаху. Никто не понял таинств костюмеризации и смысла выговора а-ля Пересыпь, но надо было хлопать, и все старались.

Вторым участником мемори-шоу стал Спасибский. Сатирик не смог совладать со своей игривой музой и на этот раз. Его очерк назывался весьма лаконично: «Миров». Спасибский словно запатентовал на все времена фамилию Леонида, дабы назвать так и цикл мировианы, и художественный фильм, замысел которого явно угадывался в заплывших глазенках сатирика.

– Мир вашему дому, если Миров в вашем доме, – с надрывом читал Жорж. – Миру – мир, Мирову – мировое. Словно запах тмина и мирры над тобой, кумир. Реет над Памиром даже слава твоя, и носится над долинами былинное: «Леонид!» Леонид над долиной, над долиною – Леонид. Леонид Леонидович, разрешите представиться: ваш покорный слуга Спасибский.

Все рыдали, хотя рассказ, в принципе, вышел веселый и даже несколько в хлебниковском духе. Громче всех плакала Виолетта, ее утешали Юля и Наташа.