Филологиня

После встречи в магазине Леонид почувствовал какое-то облегчение. Может быть такое или нет, но после разговора с Фролом, который как бы поставил точку после всех исканий, свершений, потерь и скитаний, Леониду стало легко, как никогда. «Вот и все, – думалось ему, – я отгорожен. Бабуля была права. Вот она, предсказанная смерть моего имени. Но я жив, и меня это радует».

Люся тоже не могла нарадоваться внезапной перемене в Мирове. Ей почему-то казалось, что эта перемена как-то связана со встречей в магазине. Видимо, долговязый был старым приятелем Леонида, и между ними возобновилось полезнее знакомство. За подтверждением она осторожно полезла к другу:

– Лень, тот приятный молодой человек в очках – твой товарищ?

– Можно сказать и так. А можно сказать и наоборот.

– Как это понять?

– Я и сам не знаю. Но ты меня больше не спрашивай, ни о ком и ни о чем. Ладно?

– Ладно.

Так девушка удовольствовалась просто переменой, не видя причины. Но разве нам важно знать, почему наступила теплая и ясная погода? Важно только то, что она наступила. А еще важнее, чтобы продлилась подольше.

К удивлению Люси, Миров одобрил ее примерный список. Девушка ожидала, что возникнут трудности с бывшей женой Коровина и ее зеленым ухажером, но Леонид, как оказалось, не имел никаких предубеждений на этот счет. О том, что это за подруга Таня и какого цвета ее кавалер, Миров тоже не поинтересовался. Казалось, что ему просто плевать на то, с кем, где и как встречать Новый Год. Казалось, он попросту забыл обо всем на свете.

Но это было не так. Опровержением Люсиных догадок послужил мировский энтузиазм во время украшения елки. Тридцатилетний мужчина превратился в ребенка. Нет, скорее в художника-декоратора. При всем недостатке средств, при всей потрепанности игрушек и гирлянд, Леонид, не смущаясь бедностью украшений, принялся за работу. Он каждую минуту отбегал в сторону и любовался на то, как чудесно болтается какой-нибудь новогодний будильник или теремок с заснеженной крышей, безголовая снегурочка или похожий на огурец банан, хлопал в ладоши или замирал в творческом оцепенении.

Полтора часа времени заняли только игрушки. Затем начался монтаж дождика и гирлянд. Устанавливая на макушку елки звезду с батарейкой, Леонид даже чуть было не упал. Люся вскрикнула, в унисон с ней – табуретка под ногами Мирова, но все обошлось. Туловище художника-декоратора, долгое, как резиновый шланг и такое же гибкое, изобразило в воздухе латинскую букву S, но уже в следующий момент позвоночник Мирова принял исходную сутулость.

– Чего кричишь? – усмехнулся Миров.

– Разобьешься! – ответила Люся. – Слазь, хватит выпендриваться. Можно подумать, на эту красоту будет кому смотреть. К примеру, Коровиной – той лишь бы напиться…

– Как это, некому смотреть? – спрыгнув с табуретки, возразил Миров. – Я-то пока не ослеп. Я и буду любоваться.

– Эгоист, – проворчала Люся, – только о себе и думаешь.

Примерно подобным образом прошли последние три дня. Бабушка еще двадцать восьмого откочевала в избушку на распорках и руководила там подготовкой к великому празднику, а в ее квартире остались внучка и долговязый внучкин избранник.

Время от времени Люся бегала к соседям и обзванивала Таню и Коровину, которые, по ее словам, могли забыть о приглашении. Леонида одолевала зависть: ему позвонить было некому. Виолетту тревожить не было смысла, а Семену Миров позвонить не мог. Как Богатый после этого объяснит этот звонок, если Фрол умудрится дать псевдонекролог в последние номера этого года? Не иначе, скажет Семен, на том свете есть своя АТС. Удивительно, скажет Семен, с того света, а слышимость, будто с этого.

К счастью, убедившись в том, что Коровина и Таня только и думают о предстоящем празднике в Люсиной квартире, подруга Леонида перестала вводить в искушение своего официально почившего приятеля. Да, Миров был уверен, что Фрол не станет ждать окончания праздников, и огорошит всех проектом мнимой смерти, преподав его в качестве новогоднего подарка.

Он был, как всегда, прав.

Жестокую шутку Фрол и Леонид, фактически сообща, сыграли, опубликовав некролог в последнем номере «Рыночного пути». В областной газете Мирова никто не знал, и соболезнование от имени несуществующей организации АО «Кожвензавод» в отделе объявлений приняли без особого любопытства. Зато в городской газете на фамилию «Миров» отреагировали два человека: бритый журналист из молодежного отдела и литконсультант Ирина Зайцева. Фрол не успел улизнуть из цепких рук своих коллег, вошедших в отдел объявлений «Вечерки», и Ирина, прочитав строки «в связи со скоропостижной смертью их племянника», воскликнула:

– Миров? Фрол, ты в своем уме? Я его вчера в булочной видела!

– Не может быть, – пробормотал на это перетрусивший Фрол. Такая хохма могла ему дорого обойтись, поэтому он на всякий случай сказал:

– Знакомые сообщили. Говорят, ты в газете работаешь, сделай.

– Если факт не проверен, – строго произнес бритый молодежник, – публикацию некролога можно придержать. Два-три дня – это не страшно.

– Так Новый Год на носу, – заметил Фрол.

– Проверьте, Гавриков, проверьте, – настоятельно посоветовал бритый, – иначе этот самый Миров на вас в суд подаст. Позвоните в это самое АО, как их там…

– «Кожвензавод», – прочла Ирина.

– И название странное, – покачал головой молодежник. – Не слышал о такой организации.

Фрол скромно спрятал листок с текстом некролога и, кивнув «курьезовской» парочке, улизнул в приоткрытую дверь. Его блестящий замысел раздуть посмертную шумиху, а после ее опровергнуть, значительно потускнел. Опровергать Фрол теперь ничего не будет. Иначе эти двое, Ирина Зайцев и ее друг, съедят его с потрохами. Теперь Гавриков прикинется первой жертвой обмана, наиболее оскорбленным чьей-то нелепой шуткой. Пусть Миров по весне всплывет сам и все опровергнет. Он имеет полное право. Он умер – ему и воскресать.

Но Леонид, как мы знаем, воскресать не собирался. Он хотел исчезнуть, и гавриковский замысел был ему по вкусу. Миров потому и преобразился в глазах Люси, что счел прошлую жизнь надежно отделенной от его дум и сомнений. Пусть о нем забудут не на время, а навсегда. Интересоваться, кто после его мнимой смерти окажется настоящим товарищем, Леонид не станет. Он узнал цену всем своим близким и относительно приближенным «еще при жизни».