Филологиня

Леонид молчал. В душе он спрашивал себя и этих бюрократов, почему, собственно, с ним говорят о каких-то безобразиях и полных урнах? Разве он один в ответе за поведение сотни малознакомых ему людей, который несчастный случай соединил под знаменем общества, что так и не стало полноценным. Но вслух он сказал:

– Приношу извинения. Сегодня будет сходка, последняя, я объявлю…

– Да-да, – поворачиваясь к выходу, кивнул Иван Сергеич, – и чтоб ваших хулиганов тут за версту не было видно. У нас своих хватает. Кирилл Кириллыч, я пойду, а вы товарищу наглядно все покажите. До свидания.

– До свиданья, Иван Сергеич, – произнес Кирилл Кириллович, и когда он и провинившийся литератор остались наедине, тихо и укоризненно произнес. – Не ожидал такого, не ожидал.

– Приношу извинения, – еще раз повторил Леонид.

– Может, это и не вы лично гадили, – с сомнением в голосе произнес завхоз, – но извиняться уже поздно. Вы не в урну наложили, вы мне в душу наложили, понимаешь?

– Еще бы, – грустно кивнул парень.

– Ладно бы только мне в душу, – продолжал Кирилл Кириллович, – всему училищу, понимаешь?

Леонид хотел заметить, что у поэтов не хватило бы материала для того, чтобы наложить в душу всему училищу, но он благоразумно промолчал и только кивал, кивал, кивал…

– Так, я ухожу, – строго объявил завхоз. – Завтра утром сдашь мне зал под роспись, а что касается разногласий по вопросу суммы в договоре, это ты того парня в очках спроси, который посредник. Он знает, куда сотня девалась. А к нам никаких претензий.

– Да-да, – всем тем же податливым голоском отозвался Миров.

– Ухожу, – еще раз объявил шашист и исчез в дверях. Леонид прошелся по залу, оглядел стулья, которые действительно кто-то подверг насильственным действиям, но к урне для голосования приблизиться не решился. По сути, он даже был рад, что все так быстро завершилось, хотя допускал мысль, что общество просто хотели выжить местные администраторы, обожающие тишину и незанятость площадей.

Поэтам, которые все еще оставались верны идее «мертвечины», Леонид не сочувствовал. Пускай тусуются где угодно, это теперь его не волнует. Пусть гадят друг у друга в кухнях, бьют посуду и ломают мебель, Мирову до этого дела нет. В конце концов, он к этим безобразиям никогда не призывал и об их наличии услышал только сегодня.

Леонида немного беспокоила мысль о нечестности Фрола. Гавриков оказался не только выскочкой, любителем скандалов и катализатором всяких бедствий. Супержурналист, как оказалось, был мелким менялой, жалким ростовщиком, крысой. Если бы он объявил, что собирается зажилить четвертую часть суммы, Леонид наверняка бы не возразил. Разве что Семен полез бы драться. А ведь это те самые сто долларов Фрол внес в партийную кассу, чтобы состоялось аутодафе над навекаевским альманахом. Хотя, чего говорить, Леонид и сам финансировал это безобразие, как и все прочие.

Значит, дело в Леониде. Значит, это он сам, Миров, заварил эту кашу! Это он породил Мэлиса, Дениса и прочих экстремистов, это он вытолкнул на скользкую дорогу Семена, это он внес сумятицу в тихую, размеренную жизнь десятков городских борзописцев.

Так, размышляя о горьком, но не чуя горечи, а только ощущая сосущую пустоту под сердцем, просидел Миров на ободранных стульях первого ряда до самого вечера. Он не чувствовал голода, усталости и стремления куда-либо направиться, он просто растворился в собственном безразличии и стал как бы его частью. Не равнодушие было внутри Леонида, а он сам был внутри равнодушия и пустоты.

Оцепенение с него сбросил стук входной двери. Подняв голову, Миров увидел Дениса. Тот был хмур и нервозен. Видимо, с порога увидел изменника принципам и решил сыграть сцену.

– Здравствуй, Миров, – сказал он. – Гонорар из Москвы получил?

– Получил, – глядя в сторону, произнес Леонид.

– Надо же обмыть твой литературный дебют, – предложил издевательским тоном Денис. Леонид хотел ответить, но снова хлопнула дверь. Вошли Борис и два «мертвых поэта» с соответственно бледными физиономиями.

– А, Миров! – злорадно выкрикнул Боря. – Давно не заходил!

– Он гонорар получил, – сообщил Денис и усмехнулся.

– А где же гонорар? – весело поинтересовался один из «мертвых». – Во сколько оценили стихи нашего мэтра? И в какой валюте?

Тут перед лицом Леонида замаячил белый журнальчик. Это Денис махал перед дебютантом его авторским экземпляром. Леонид попытался схватить журнал, но Денис отвел руку.

– Дай погляжу, – сказал Миров.

– Ты еще не нагляделся? – деланно удивился Денис.

– Просто ты руки не моешь, – объяснил Леонид, – после того, как ходишь голосовать.

– То есть? – не понял Денис.

– Все равно не поймешь, – ответил Леонид и, воспользовавшись его замешательством, вырвал альманах. – Ты, когда ходишь в урну для голосования, думай не только о своих политических принципах. Следи за будильником, как говаривал Кашпировский.

– Что ты несешь? – негодующе выпалил Денис. – Речей гения никогда не понять! Их надо записывать, а потом с карандашом раскодировать.

Леонид встал, затолкал альманах под плащ и пошел к выходу.

– Оставь журнальчик, – сказал Боря. – Мы его сожжем. Как Мэлис сжег «Ростки».

– Кстати! – крикнул Мирову вслед Денис. – Сходи в литгостиную. Там сегодня наш инквизитор со своим Опроверсом выступает. Это его последний концерт. Завтра он возвращается в психушку. Старые раны открылись.

Миров остановился в дверях, грустно посмотрел на бывших товарищей и произнес:

– У вас сегодня тоже последняя сходка. Завтра я сдаю зал.

– Подумаешь, напугал! – крикнул Денис, и Леонид, толкнув дверь, вышел.

На крыльце училища он открыл содержание альманаха и в рубрике «Поэзия» нашел свое имя. «Леонид Миров. Стихи. Страница шестьдесят семь», – прочел он вслух и, затолкав журнальчик в карман, осторожно сошел по заснеженным ступенькам.