Филологиня

Еще минут десять, и Леонид замерзнет вместе со своими сомнениями. Он качнется в своих колебаниях, как маятник, влево и вправо и в следующее мгновение застынет. Утром обнаружат гипсовую статую и будут гадать, кто это. Один скажет: Циолковский, другой предположит: Пастернак, третий: похож на Маяковского, такая же вертикальная складка между бровями…

И вдруг Леонид побежал. А потом испугался. Он где-то слышал, что замерзающие незадолго до своего конца начинают бегать: либо по кругу, либо в любую сторону, куда глаза глядят. А потом задыхаются, падают и засыпают. И Леонид остановился. И почувствовал, что вот-вот уснет.

Интересно, который час? Интересно, где он находится?

Миров медленно огляделся. Территория ПТУ осталась где-то позади. Это была третья, поперечная от училища, улица, пустынная, как и все остальные. А вот остановка. Там тоже никого. Миров зачем-то побрел к остановке и еще раз осмотрелся: нет ли транспорта?

И вдруг в лицо ударил свет. Это били дальним светом фары приближающейся автомашины. Грузовик? Нет, кажется, автобус. Точно, автобус. Маршрутный, или мимо? Кажется, притормаживает. Точно, тормозит.

Леонид поднялся по ступенькам в теплый салон автобуса и упал на первую свободную скамейку. Впрочем, свободных мест было хоть завались. Но ложиться парень не стал. Он чуть-чуть согрелся, вытащил деньги и приготовил за проезд. Теперь бы оглядеться, куда едем.

Кататься по кругу не имеет смысла. На втором или третьем кругу непременно выгонят. И как назло, где-нибудь на крайней остановке, за городом. Лучше сойти, пока в центре. «А не скажете, который теперь час?» Ага, восемь. Для визитов еще не поздно.

Выйдя неподалеку от дома Изиды, Леонид все еще сомневался. Поездка в автобусе придала ему мужества, и он стал бродить и думать, предусмотрительно не удаляясь от места, где живет поэтесса. Что он ей скажет, как объяснит вторжение? Что пришел на чай? Тогда надо купить коробку конфет. Нет, не стоит. С конфетами Миров будет выглядеть глупейшим образом. А, хватит размышлений! В конце концов, он не дедушка Мороз.

– Вот это номер, – обомлела Изида, когда, открыв дверь, увидела Леонида. – Проходи, пожалуйста.

Миров вошел в теплую квартиру и чуть не упал в обморок. Он хотел сказать что-нибудь веселое, но челюсти свело, и язык будто распух. Губы тоже окоченели и почти не двигались. Изида, оглядев гостя, убежала в комнату и до парня донеслось:

– Это Миров, представляете? Миров в моем доме!

Раздались чьи-то негромкие возгласы, и Леонид покачал головой: можно подумать, что у Изиды он впервые. Кое-как стащив с ног чугунные от мороза полуботинки, Миров вылез из плаща, как слизняк выползает из своей расщелины. Сил не было совершенно.

– Ты чего там возишься? – пробегая в кухню, крикнула Изида. – Иди в зал. Там у меня гости.

Леонид размял ноги и руки, и принялся натирать щеки. Появляться перед гостями Изиды в замороженном виде он не хотел. Он же не полуфабрикат, в конце концов. Хотя, конечно, и не главное блюдо.

В зале он увидел только знакомые лица. В левом кресле, заложив ногу за ногу, восседал Спасибский, кивнувший Мирову с самым снисходительным видом, в правом кресле сидела Оля Симонова, видимо, заключившая с Изидой мир. Она буквально впилась в вошедшего болезненным, прищуренным взором, но тут же улыбнулась и помахала рукой. На диване, откинувшись на спинку и листая журналы, находились Пухлый, его подруга и Олег Волосюк, остриженный наголо. Все трое сделали ртом полуулыбку и вернулись к пестрым страницам.

– Леонид, – донеслось с кухни, – или Олег! Помогите перенести стол!

Это кричала хозяйка. Олег и Леонид оба кинулись к двери и столкнулись лбами.

– Пардон, мастер, – потирая ушибленное место, утробно выдавил Волосюк.

– Пардон, подмастерье, – глупо сострил Миров, но за спиной засмеялись.

Общими усилиями стол из кухни был транспортирован, установлен, и хозяйка постелила новую, пахнущую складом, скатерть с изображением кустодиевского «Чаепития». Ольга поднялась, чтобы принять участие в накрывании стола и, проходя, задела Мирова, выставив округлый локоть. Леонид проводил ее взором и, огляделся, ища, где присесть.

– Садитесь, мастер, кресло свободно, – кивнул Спасибский. – Ольга все равно занята и сядет теперь лишь за стол. Мы сегодня пьем здоровье Изиды. Ей тридцать один год, хотя выглядит она гораздо старше…

Пухлый и его подруга кинули на миниатюриста быстрый смущенный взор, а из кухни донесся чей-то удивленный вскрик.

– Гораздо старше двадцати, – закончил сатирик и добавил. – Не даете договорить до конца.

На диване облегченно вздохнули, а Жорж сам себе зааплодировал. Олег Волосюк дождался, пока Миров займет кресло и тоже сел.

– В литгостиной, куда я сегодня ненароком забрел, – донесся до Леонида утробный глас поэта-вампириста, – и где проходил бенефис Навекаева, только и разговоров, что о вашем дебюте.

Леонид, изучая рисунок ковра, уютно расстеленного на полу, задумчиво кивал, полагая, что Волосюк обращается к Жоржу, а Олег продолжал, иногда прононсируя и прислушиваясь к собственной утробе:

– Девушка, не помню, как ее звали, учится на филфаке. Так вот, девушка эта… Пять номеров альманаха «Столпы»…

– Да-да, я видела, – подхватила подруга очкарика.

– Не перебивайте, – махнул рукой Волосюк, – четыре номера тут же у нее купили, пятый она оставила себе. Говорят, альманах московский, десять тысяч экземпляров.

– Я видела, – вставила худощавая девушка.

– Хотел купить… Ваши стихи мне понравились… У вас есть свой стиль, он узнаваем…

Миров хотел спросить, неужели Жорж перешел на стихи, поднял голову и увидел, что Олег разговаривает с ним, а Спасибский мирно дремлет, опасно сместившись к краю кресла.

– Свой стиль? – на всякий случай переспросил Леонид, чтобы понять, его ли касается сказанное.

– Да, у вас узнаваемый стиль. А это дается не каждому второму, – кивнул вампирист.

– А что за стихи? – попытался уточнить ошеломленный Миров.

– Не могу процитировать, – протянул Олег, – эти штуки, связанные с каламбурами, аллитерациями, они плохо запоминаются с ходу. Но если прочесть, скажем, трижды, их уже не сотрешь…

– Мои стихи? – ничего не понимая, моргал глазами Леонид.

– Полно, батенька, – донеслось справа. Это заворчал сквозь дрему Жорж. – Не прикидывайся белой овечкой. Хочешь, чтобы мы подтвердили твое алиби на шабаше в ПТУ-4?

– Миров, – укоризненно сказала худощавая девушка, – а как же кодекс чести?