Филологиня

Отец Виолетты, Станислав Иванович Прянишников, выражаясь языком современным, самый что ни на есть селфмейдмен, и сделал он себя за рекордно короткий срок, через пять лет после окончания института по какой-то строительной профессии, уверенно преодолев первую ступень карьерной лестницы. Не являясь законченным карьеристом, Станислав Иванович, тем не менее, не был и поэтом. По этой причине, он, как и все нормальные люди, обучился нехитрому искусству использовать в жизненной борьбе такие запрещенные приемы, как захваты обеими того, что плохо лежит, удары ниже пояса тех, кто рядом и ниже, не забывая и о том, как порой полезно запамятовать свое в кабинете у шефа или стряхнуть пыль с пиджачка более удачливого коллеги. Таким образом, являясь банальным служащим, не стяжавшим скандальной славы и не получившим обидного прозвища, Станислав Иванович к моменту нашего с ним знакомства был уже заместителем кого-то там, и отцом красивой дочки, которой желал лишь добра со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Мама Виолетты, Светлана Николаевна Прянишникова, тоже имела какую-то выгодную специальность, но давно уже не работала по требованию мужа, занимаясь только выскабливанием гнездышка к приходу товарищей мужа, стиркой, глажкой и присмотром за дочерью. Романтической встречи в ее жизни никогда не было, где она встретилась с мужем, добрая женщина уже точно не помнила, отдавая должное версии официальной, согласно которой С.И. и С.Н. встретились в некую лихую годину, бедно жили, но будучи: один селфмейдменом, а другая верной боевой подругой, стали жить гораздо лучше, конечно же, в плане экономическом.

В восторженном поэтическом духе девочку никто не воспитывал, от всяких сумасбродных богемных личностей сходить с ума она научилась самостоятельно, но впитав в себя толику родительской расчетливости, никаких воздушных замков не строила, а прекрасно понимала, что в доме, где нечего есть, библиотек не собирают.

Поэтому, с одной стороны, подспудно готовясь к браку с человеком состоятельным, она надеялась, что с кошельком будет соседствовать интеллект, и несколько наивно верила, что кошельки средней величины говорят об аналогичном размере интеллекта, а деньги большие настолько пресыщают своим звоном, что человек начинает искать утешение в перелистывании книг, музицировании и составлении анаграмм.

Возможно, такое представление о сочетании золотого тельца с золотой душой и не так уж далеко от истины, но даже Виолетте, верующей в свою догму и вооруженной пословицей «ищи и обрящешь», пока не удалось нарваться на эту двойную золотую жилу.

По справедливости следует заметить, что поиски пока не были ни долгими, ни упорными, а занимали лишь часть девичьего досуга. Поэтому результат сколь скуден, столь и объясним. К тому же личностями творческими город явно не был перенасыщен, как впрочем, и деловарами международного масштаба.

Одной из первых, экспериментальных любовных историй Виолетты был коротенький роман с человеком, пишущим и печатающимся в областной газете. Заметим, что, прежде всего к поэтам, а молодой человек был поэт, как к людям наиболее приближенным к Богу (в доказательство вспомним группу авторов Нового Завета), Виолетта чувствовала наибольшую симпатию. Поскольку она сама в рифму могла только пререкаться с мамой, то чужое искусство, далекое от кухонных перепалок, ее волновало очень сильно. Она и зажмурив глаза, не могла себе представить, как из обычных слов сплетаются всякие красивые вещи. Сколько бы она сама ни билась над белым пространством бумаги, не выходило ничего путного.

А тут встретился юный товарищ, шутя сочиняющий, к примеру, рекламу для новых туфелек Виолетты, оды к ее же синим глазам, да к тому же имеющий карманы, набитые газетными вырезками. В пору первой влюбленности Виолетте было пятнадцать лет. Очень тщательно скрывая факт своей, как ей казалось, порочной связи (ведь приятелю было уже за 20!), девушка в отношениях с домашними стала замкнутой и смиренной, и хотя переходный возраст уже давно миновал, перемену родители приписали некому странному рецидиву.

А некий странный рецидив продолжал поджидать свою зеленую подружку у фонтана в Центральном сквере и, когда она являлась, спешил показать свежие номера «Пути», где среди отчетов об ударной уборке свеклы и фельетонов о нерадивости сантехников, сияли рифмованные квадратики.

Экспериментальная любовная история была полна этих вдохновенных свиданий, тестовых объятий и пробных поцелуев, но завершилась очень быстро даже для эксперимента. Поэт, как выяснилось, оказался не совсем полноценной творческой личностью. Однажды Виолетта в один из выходных заметила дружка торгующим пластинками на вещевом рынке, и неприятное жгучее чувство разочарования поселилось в ее неподкупном сердце. Разоблачить двурушника на месте ей не хватило решимости, но на очередном свидании, которое в виду наступивших холодов состоялось в фойе музыкальной школы, которую посещала тогда Виолетта, роману был положен конец.

Если бы молодой человек раскаялся, упал на колени, проклял торговлю вкупе с Меркурием, то прощение бы заработал, Но он только расхохотался, сказал: «да ты чо, блин» и ушел. После этого бывшие влюбленные виделись лишь мельком, но не здоровались.

Разочаровавшись после этого в поэзии в частности и поэтах вообще, Виолетта отыскала среди выдающихся личностей города некоего живописца-передвижника Васю. Закрыв глаза на то, что передвижник малюет панно, оформляя магазины, и стряпает мозаику, украшая клубы, девушка решилась попытать счастья, купила краски и кисти и стала учиться живописи.

Подписался в учителя живописец Вася охотно, подарив родителям Виолетты кучу своих полотен в самодельных рамах, и зачастив в гости, так, что Станислав Иванович перестал приезжать на обед.

Если поэт-коммерсант был худощав, высок и мило предупредителен, то Вася являл ему полную противоположность. Передвижник был упитанный, невысокий малый, а воспитания не имел никакого. Он полюбил, как готовит мама Виолетты, оценил вкус дяди Стаса к дорогим сигаретам и плотоядно глядел на хорошенькую ученицу, буквально ни на час не покидая своих друзей.

Не вкладывая душу в оформление магазинов и танцевальных залов, Вася отрывался на изображении ужасных апокалипсических картин, кишевших козерогами, распятыми красотками и ехиднами, жалящими пророков. Виолетте очень не хотелось учиться изображать всяких чудовищ, но она терпеливо рисовала окровавленные пасти, перекошенные лица и сама чуть было после этого не сбрендила.