Филологиня

Как самый решительный представитель фамилии, Станислав Иванович первым положил конец Васиным визитам. Раз за разом ущемляя гостя в тех или иных правах, постепенно глава семьи настолько ограничил свободу творческого человека, что живописец потерял интерес к преподаванию, оставшись верным только маминой стряпне и глазам дочери.

Перво-наперво Станислав Иванович бросился на защиту своих сигарет, затем запретил гостю заглядывать в свой кабинет, где лежали важные документы. Когда Вася заявил, что курить бросает, а бумажки его не интересуют, дядя Стас арестовал телефонный аппарат и запер его в сейф, поскольку передвижник имел страсть к долгим междугородним переговорам. Постепенно гостю разрешили пребывать только в кухне, а потом и допуск на кухню был аннулирован.

Еще две недели Вася, давясь слезами, ел мамину стряпню на тумбочке в комнате Виолетты, пока девочка изображала избиение младенцев, а потом вдруг неожиданно исчез. С его исчезновением связали пропажу серебряного папиного портсигара и недавно купленного набора беличьих кистей, с помощью которых Виолетта собиралась освоить новый метод письма.

Естественно, после подобного инцидента родители вежливо попросили Виолетту повременить с приглашениями, но эта просьба уже была излишней.

До самого окончания школы девушка обходила стороной, как представителей интеллектуальной элиты, так и простых смертных. Далее началась подготовка в вуз и все связанные с этой кампанией умственные и финансовые усилия. По мере взросления Виолетта обнаруживала, что интересных людей вокруг нее становится все меньше, но как это всегда происходит, более придирчивое отношение дало свои результаты. Теперь студентка уже не посещала псевдобогемных вечеринок, где тусуются брадатые барды и болезненные учительницы литературы, не придавала значения бренчанью на три аккорда и разглагольствованию о необходимости школьной реформы. Ей опротивели осовелые глаза интеллигентов, полученных от брака бухгалтерши и водителя маршрутки, и тонкие губы их сухощавых подруг, говорящих о Лимонове, как о своем дежурном собутыльнике.

Она знала, что существует некая иная продвинутая братия, порой не ведающая, что пожалуй стоит соблюдать правила языка, когда пишешь о своих переживаниях, не пускающая слюны по поводу и без повода, лишь бы показаться не тем что ты есть, и не владеющая арсеналом жеманных жестов, типа: «Ах, эта «Монастырка» уже набила оскомину, вчера в буфете конференции пробовала «Хванчкару», или: «Между прочим, американцы считают Набокова своим парнем».

Она знала, что эта некая продвинутая братия, ведя и видя замусоленную жизнь среди контейнеров и малосемейных общаг, не отрекается от джунглей, ее породивших, а использует эту грязь чтобы вымесить глину. Эти неведомые «они» не ищут способов самовыражения, как слюнявые каэспэшники, а самовыражаются всеми известными способами, и на всю катушку. Они не причисляют себя к определенному сословию и живут так, как им живется. Там, у них, все происходит само по себе, без болтовни. Сами по себе рождаются стихи, песни, картины, сами по себе живут, и порой без сожаления горят рукописи, сама по себе, как озоновый слой, покоится над всем этим счастливая в своей неосознанности несостоятельность.

Но знать не значит видеть. Эта «сверхбогема», как окрестила ее Виолетта, оставалась невидимой и не подавала признаков жизни. Она была неоспорима в своем существовании, но не ощутима, как округлость земного живота, она чувствовалась в порывах весеннего ветра, но ею даже не пахли филармонии, литературные странички и известные кухни.

Иногда она как пресловутая барабашка стучала по трубе и с хохотом проходила через двор, не раздражая как веселье пьяных, а вызывая зависть, как неведомый способ интересно жить. Она проходила рядом, почти вплотную, но как бы сказав: «Посторонитесь», не удостаивала взглядом и исчезала за углом, не взяв с собой.

Но Виолетта не отчаивалась. Она знала, что ищет, и этого было достаточно. Духовная обстановка ее будущего жилища вырисовывалась куда лучше, чем материальная. О последней стороне думать как-то не хотелось, ибо тогда мысли омрачались, и выплывала трезвая фигура отца, а за ней бледное лицо матери, не предвещающее согласия. И положение усугублялось тем, что все пока зависело от родительской воли.

Несколько легче становилось, если Виолетта представляла себе окончание института, работу в школе и великий успех на этом поприще, связанную с ним благостную материальную картину и полную независимость от старших.

Немаловажным компонентом в идиллии был и муж, великая творческая личность, обязательно некрасивый, но высокий и сильный мужчина с бровями как у Маяковского, всеми признанный гений, равнодушно взирающий на штабеля собственных книг.

За мужем шли гениальные детки, один вундеркинднее другого, уже в пятилетнем возрасте овладевшие нотной грамотой и основами стихосложения; один из них видится за фортепиано, как маленький Амадей, а второй, подобный миниатюрному мудрецу древности, у окна, чутко вслушивающийся во вдохновенные звуки сонаты, сочиненной братом.

Микроскопическая маленькая Виолетта должна будет рассеивать напряжение мысли в своих гениальных братиках, врываясь в комнату с кипой собственных карикатур на маму, папу, братцев и на дядю Андрея Вознесенского, обещавшего нагрянуть к обеду.

О, чудная картинка!.. Ужели ты обуглишься и распадешься, как легкий пепел от дуновения зимнего ветра, от первой серьезной житейской проблемы? Неужто ты настолько надумана и легкомысленна, что от стремления к тебе так легко отказаться? Чего же стоят тогда сотни прочитанных книг и запомнившихся фильмов, к чему заставляющая плакать музыка, ради чего галереи поразительных картин? Не для того ли, чтобы внушить обманчивые надежды, наполнить душу болью, а уничтожив и смяв фантазии, примирить с неполноценностью мира и набросив грязный фартук, приставить к замасленной газплите? Не для того ли, чтобы вскружив голову, глубже погрузить в зловонный соус неустроенного быта, привычных слуху ругательств и постылого брюзжания скотоподобного супруга?

Все эти вопросы неоднократно мучили Виолетту в течение многих бесконечных ночей и теперь, когда мы сочувствуем или почти сочувствуем ей, запасемся же этим сочувствием впрок, чтобы после не осудить.

После первой встречи в библиотеке, когда Виолетта села в троллейбус, а Леонид вернулся на прокуренную кухню, не только неизвестного поэта не оставил в покое девичий образ, но и девушку взволновало неожиданное знакомство.