Филологиня

Глава 32. Бега

Люди без определенного места жительства в нашем обществе единогласно причислены к самой низшей касте. Они не просто низшая каста – они ниже всех каст. Это даже не неприкасаемые, потому что современных бродяг не переносят ни на вид, ни на дух, не признавая и сам факт их существования. Пушкинское «уж лучше посох и сума» сейчас не актуально. Ныне думают, что лучше все-таки свихнуться, чем осознать себя за чертою черт. Свихнувшись, ты будешь абсолютно не в курсе сложившегося в твоей судьбе тупикового момента, а для того, чтобы спокойно принять посох и суму, требуется минимум шестимесячная подготовка. И эти курсы надо пройти в какой-либо нейтральной полосе, одинаково далеко от находящейся справа мягкой постели и от находящейся слева здорово пахнущей городской свалки. Нет никаких гарантий, что за это время ты не сделаешь выбор в пользу желтой карточки, но зато, если подготовка к новой жизни пройдет нормально, посох станет твоим жезлом, а сума переметная – чем-то вроде дорожного сейфа.

Тебе будет легко. Хотя мы пока не были не сверхбродягами, не суперотщепенцами, есть все же уверенность, что за той зловонной чертой, куда проваливаются современные блаженные, легко и долго. Легко, ибо некуда возвращаться и не за кого переживать, а долго, потому что до этого было слишком уж легко и временно. Теперь же все четыре стороны света твои, можно ежедневно менять имя и не надо стирать. Можно завести в рубашке собственный зверинец и ходить в него бесплатно, всего лишь вывернув его наизнанку. Можно есть без страха отравиться что угодно, потому что если и отравишься – мало что изменится. Однажды этот мир покинув, вторично не умрешь. Так легко, что можно полететь. Но прежде надо приземлиться.

Вот в такой полет решил отправиться новый брат Леонид Миров, расправившись с поэтом в себе и наплевав на себя, как на добропорядочного гражданина. Вчера он понял, что ему теперь не страшно принять этот своеобразный постриг, отправиться в добровольное изгнание, находиться в постоянной опале, ведь это все дает право носить нимб, причем пожизненно.

Его вдруг перестало интересовать все на свете, кроме какой-то созданной воображением долгой и извилистой, по-хорошему абстрактной дороги, по которой предпочтительно продвигаться босиком, курьезно косолапя и несолидно размахивая руками. На этой дороге желательно петь и необязательно «Интернационал». Рекомендуется время от времени падать в пыль и хохотать над прошлыми страхами и тревогой.

А что? Дороги твои, тамбуры всех поездов твои, подвалы твои, только двигайся, двигайся, двигайся. Твоя цель – бесцельность, твой идеал – грязь, ибо нет такой грязи, которую нельзя отмыть, и нет такого пространства, на котором ты не уместился бы.

Все, что позади – личная квартира, черновики, любовь. Все оказалось неподъемно массивным и в тоже время отвязанным от твоей боли. Дом вдруг неожиданно стал холодным, черновики сгорели, любовь вымогала в твоем сердце тайный уголок, куда Бог – и тот редко заходит!

В общем, пора в дорогу. И не жалей ни о чем. Тот, кто вспомнит о тебе, прежде всего, вспомнит о себе, связанном с тобой. Тот, кто якобы любил тебя, постоянно отбегал в сторону, дабы поглядеть на свою любовь со стороны. Те, кто были связаны с тобой родственными узами, сделали эти узы путами, но запутавшись в них сами, обвинили тебя в изобретении новых силков. Подумай, стоит ли здесь оставаться?

Теперь Леонида томил только ключ. Ключ от его, вернее, уже не его квартиры. От той двери, замок в которую врезал кто-то другой. От той двери, в которую ему больше не суждено войти.

Миров, действительно, решил больше не возвращаться. Его будто бы охватил приступ клаустрофобии. Ему казалось, вернись он в ту постылую берлогу, где не видел счастья и покоя, где ни разу полноценно не выспался, где даже кофе имел вкус хлорированного какао, а сигареты сгорали так быстро, словно к ним через раз с Леонидом прикладывался домовой… Вернись он в эту дыру, и его тут же парализует. А этой участи, постигшей его деда, он хотел бы, во что бы то ни стало избегнуть.

Еще Леонид хотел исчезнуть. Ему хотелось, чтобы его имя навсегда исчезло из всех списков и реестров. Чтобы о нем не помнили, ни книги записи приказов в многочисленных городских отделах кадров, ни бывшие товарищи по обществу, ни былые соседи по трущобной малосемейке, ни родители, у которых вместо сердец – черствые хлебные горбушки. Но для того, чтобы дематериализоваться, надо в действительности де-ма-те-риализоваться. И не без посторонней помощи. Ведь даже человек-невидимка искал себе помощника, а у Леонида нет ни волшебного снадобья, ни чудесной ушанки, ни знакомых в спецслужбах.

И вдруг перед его взором, ни с того, ни с сего, встал образ Люси. Образ этот был неподвижен, как икона, но сулил что-то теплое и вполне осуществимое. Люся? Та, которая еще не волшебница, а только учится? Та, чья бабуля выдала Мирову свой пасмурный прогноз? Может, Люся за эти недели нашла способ транспортировки живых и неживых во времени и пространстве? Интересно. Если воспоминание о ком-либо возникло спонтанно, следовательно, это что-нибудь обозначает. В этот значок Леонид поверил. Люсю надо найти.

К счастью, ареал обитания Люси Мирову был довольно хорошо известен. Все еще подбрасывая в кармане ключ от брошенной квартиры, Леонид отправился на поиски начинающий прорицательницы. Первым делом он отправился к пятиэтажке, где жила местная Ванга. Обнаружив, неожиданно для себя самого сносную зрительную память, следопыт через полчаса после начала операции входил в тот самый двор, откуда вынес частицу печального знания. Бабушка оказалась дома. Она приветствовала Леонида, как старого друга своей внучки, предложил чаю, но парень отказался, потому что если Люси здесь нет, время ему еще пригодится для поисков. Попрощавшись с бабушкой, он отправился дальше.

В кинотеатре «Ударник» не было не только Люси, но кругом царила пустота, замки и листы фанеры вместо выбитых стекол. Рамки для афиш ловили ветер, сам же кинотеатр, как объяснила Мирову одна местная жительница, разорился и в скором времени будет пущен с молотка.

Круг поисков сужался. Оставалась только старая улочка по названию Тихая, что являлась в действительности переулком и отвесно свисала с берега малоподвижной речушки, которую так же звали Тихой.