Филологиня

– Не сейчас, – вдруг ссутулился сын. – Некоторые вещи можете взять. А я с промокашками через неделю.

– Это точно? – строго поинтересовался отец. – Дай слово. Хотя твое слово…

– Клянусь, чем хочешь, – Леониду вдруг захотелось любым путем отвязаться от этих двоих, так надоевших ему в прошлом. В памяти всплыли скандалы и ссоры, что имели место два года назад. Инфаркты отца, рыдания матери… О, боже! Неужели все сначала?

Отец тем временем прильнул к оконному стеклу и сигнализировал соседу, припарковавшему «Москвич» у входа в магазин. Мать тем временем запихала бумаги сына обратно в тумбочку и захлопнула дверцу, чуть не сбросив гипсовый бюст.

– Что это за старик? – поинтересовалась она, трогая гипс.

– Оно тебе надо, – почти прошептал Миров и снова опустил голову.

Через десять минут вбежал приятель отца, и старые товарищи, захватив книжную полку и кое-какие вещи из книжного шкафа, не прощаясь, вышли из квартиры. Впрочем, отец скоро вернулся и с порога заговорил:

– Сынок, полагаюсь на слово. Через неделю будь дома. Это у нас какое?

– Двадцать девятое, – подсказала мать.

– Вот, – в первый раз улыбнувшись, кивнул отец, – как раз на Новый Год. Деньги есть?

– Не надо, – чуть слышно ответил Леонид.

– Ехали, мать, – мотнул головой отец, хлопнул сына по спине и вышел, прихватив сушилку с кухни. Мать потопталась возле сына, вздохнула, сказала: «Приезжай» и вышла следом.

– Гопники, – горько усмехнулся Миров. – Натуральные старые гопники.

Родители словно опротестовали право Леонида называть новую квартиру своим домом. После их отъезда он почуял, будто эта однокомнатная норка принадлежит кому-то постороннему, а он здесь временно, как квартирант, либо как съемщик. Квартира словно съежилась, враждебно глядя на Леонида и мутным взором окна, и темными провалами пустых углов. Забрав с собой кое-что из вещей, отец будто бы выхватил душу из этого убежища, и оно действительно вдруг стало случайным убежищем, без тепла, без права на уют, без претензий и возможностей. В комнате и кухне будто бы даже стали гулко отдаваться шаги, кашель и любой другой шум.

Как неприкаянный, Миров, то расхаживал из угла в угол, из кухни в комнату, из ванной в кухню, то сидел на диване с ногами, укутавшись в плащ, и впервые забыв о кофе и сигаретах.

– Всё, – сами собой время от времени произносили губы. – Всё, приехали.

Леонид не жилец теперь в этой, так и оставшейся ему чужой, квартире. В этом, так и не ставшем родным городе, а быть может и в этом мире он – случайный посетитель, бесцельный зевака, прожигатель бесценного времени.

И вдруг, как бы стороны наблюдая за своими действиями, словно получая импульс от кого-то другого, Миров поднялся и шагнул к оскверненной чужими руками тумбочке с рукописями. Кое-как запиханные бумаги снова рассыпались, едва Леонид приоткрыл дверцу. Сграбастав и смяв их в одну кучу, Миров выхватил белую шелестящую массу на свет божий, и тут с покачнувшейся тумбочки свалился бюст философа, внушительно огрев хозяина по голове. Ударив и на какой-то миг даже оглушив, гипсовая болванка с силой грохнулась на пол и раскололась надвое.

– Данке шён, герр Фридрих, – вдруг сказал Леонид и, удивляясь тому, как легко его язык сам по себе произносит разные странности, встал и отправился на кухню, неся в руках труды долгих бессонных ночей.

Там, на кухне, он спокойно зажег газ и стал подносить бумаги к огню. После того, как очередной лист занимался оранжевым пламенем, Леонид бросал его в умывальник, где бумага, корчась, превращалась в пожухлый пепельный лепесток.

Через двадцать минут материал для шести поэтических книг был безвозвратно уничтожен. Ни сожаления, ни боли Миров не почувствовал, и всерьез не осознавая содеянного, развеял пепел и утопил его, включив воду.

Теперь он был уверен, что по-настоящему перестал быть поэтом.

Вернувшись в комнату, столь же неблагородный жест, как и по отношению к стихам, Леонид сделал по отношению к обломкам философа. Открыв форточку, он вышвырнул на улицу обе половинки, не заботясь о том, что внизу в это время мог кто-нибудь находиться.

И только расправившись со своим давним приятелем и с собой, Миров вспомнил о том, что сегодня не пил еще кофе и не притрагивался к сигаретам.