Агент Ромео

– Поступим следующим образом, – Кравчинский еле сдерживался, чтобы не заорать. – Сейчас ужинаем у китайцев, затем едем к вам и знакомимся с архивом. И потом определимся, как поступим. У вас ведь карточный долг мужа. Долг чести, так сказать.

– Да, триста тысяч долларов. И эти бумаги меня точно не спасут.

– Не отчаивайтесь заранее. А вот и наша любимая китайская забегаловка.

Хитролицый китаец усадил парочку в шаткие плетеные креслица за такой же бродячий плетеный стол, сказал «сисяса» и убежал.

– Что он сказал? – не поняла Татьяна. – Он, что, оскорбил меня?

– Нет, он попытался сказать: сейчас.

– Здесь хорошо. На Набережной. Ветерок свежий, я уже вся покрылась мурашками, но это бодрит. Бодрит ветерок и ваше предложение продать архив мужа. У меня настроение поднялось. Хотя…

– Я обещаю вам, что с карточным долгом будет покончено. В любом случае. Положитесь на меня.

Лицо Татьяны, действительно, просветлело. Она будто даже стала моложе и миловиднее. Китаец не ошибся: у переводчицы была большая грудь, выпиравшая через ветровку и шаль. Перед глазами Кравчинского замаячило лицо Шефнера:

– Бумаги это хорошо. Похвально, Лев. Но не забывайте, что вы агент Ромео. Вы должны закрепить свое присутствие в жизни этой женщины хорошим, качественным сексом. Тогда в следующий раз вам не придется вытягивать из нее по слову в час. Любовь откроет в ней канал речи.

Лева кивнул. Этот жест не ускользнул от окончательно проснувшейся спутницы. Она оглянулась. Вокруг никого не было.

– А кому вы кивнули?

– Знакомая уточка.

Женщина вдруг улыбнулась, а затем рассмеялась. Это было внезапно. Кравчинский даже испугался, но потом овладел собой и оценил не по возрасту белые крепкие зубы переводчицы и белизну ее молодой шеи.

– Я всегда уточкам киваю. А они мне.

Татьяна снова засмеялась и взяла руку Льва в свою. Теплое рукопожатие на холодной набережной. Кравчинский знал, что настроение женщины зависит от того, насколько светлой видится ей ближайшая жизненная перспектива. Если пообещать ей поездку на Мальдивы через полгода, то все шесть месяцев твоя пассия будет светиться и пахнуть. Женщины живут ожиданием и предвкушением завтрашнего дня. Таня, видимо, представляла, как архив продастся через аукцион и освободит ее от бремени мужниных обязательств.

Лева не чувствовал угрызений совести. Здесь все было чисто. Он получит бумаги. Насколько они ценные, покажет время. Он поможет женщине, которой реально этот архив даром не сдался.

Нить размышлений прервал китаец, виртуозно доставивший сразу четыре подноса с едой.

– Я слышала, вы на открытом огне готовите, – уточнила Татьяна у повара. – Как-то вы огнем все это покрываете, и при этом пища не подгорает.

– Анём, да, анём, – закивал восточный мужчина. – Вот так делим. Пух, пух, анём!

Подмигнув Кравчинскому, что означало «счет оплачен», китаец удалился.

Второе, что окрыляет женщину, это вкусная еда за деньги мужчины. Татьяна Тищенко, поедая мясо с овощами, помолодела еще на десять лет. Наставление Шефнера не казалось теперь какой-то обязаловкой. Очутившись у переводчицы дома, Лев включит все свое обаяние. Он овладеет хозяйкой квартиры прямо на кипе архивных бумаг. Хорошо, если из шкафа на занимающихся любовью будет грустно поглядывать фото покойного мужа.

– Живу я скромно, – прокомментировала Татьяна, когда Лева переступил порог ее обиталища. Этого можно было не говорить. Когда-то Кравчинский жил еще скромнее. Некогда у него и простыней-то на смену не было. Упаковщику чипсов платили весьма не щедро.

Архив подполковника оказался больше, чем предполагалось. Две больших коробки из-под телевизоров старой модели были забиты доверху и от тяжести округлились. Помимо этого, бумаги с печатями и грифами «Секретно» вываливались из платяного шкафа. Придется нанимать бригаду грузчиков.

– Я увезу все это завтра, – решительно произнес Кравчинский. – Наверняка ты хотела бы освободиться от всего этого хлама и сделать ремонт.

– Это мечта, – прошептала Таня.

– Обещаю, что она сбудется.

Руки Льва легли на мягкую талию.

– Это обязательно? – поинтересовалась хозяйка квартиры.

– Нет, – улыбнулся гость и убрал руки за спину.

– Тогда я тебя обниму, – сказала Татьяна и повисла у Левы на шее.

Близости у специалиста отдела исчезающих языков не было, наверно, лет тридцать. С тех пор, как подполковник отсалютовал и улетел в вечную командировку. Женщина целовалась исступленно и жадно. Она ловила язык Льва полными сильными губами и так втягивала в себя, что через пять минут у Кравчинского заныли гланды.

Если бы кто-нибудь написал в научном журнале, что самые страстные любовницы работают в библиотеках, архивах и переводческих бюро, это было бы недалеко от истины.

Они упали сначала на коробки с бумагами, потом сползли на пол, где также валялись папки с завязками. Облачка пыли взмывали вверх и ложились серым покрывалом.

Пуговицы рубашки со свистом разлетелись по комнате. Одна даже булькнула где-то в посуде на столе. Татьяна разоблачила Кравчинского с небывалой жадностью и хамством. По сути, она собиралась изнасиловать агента Ромео.

Любой другой мужчина задохнулся бы под тяжестью ее тела, но только не Кравчинский. Зря, что ли, он складировал ящики по десять штук. Но вот Таня быстро устала быть наездницей – не рассчитала собственного веса и возраста. Вскоре Лева оказался сверху.

– Ненасытный ты мой, – произнесла Таня через десять минут. Через двадцать она назвала его «терминатором». А через полчаса заботливо поинтересовалась: «Не устал?».

Когда за окном просветлело, любовники перебрались на кровать. Татьяна задумчиво накручивала волосы на груди Льва на палец и вздыхала.

– Чего ты? – спросил Кравчинский.

– Хочу замуж за тебя.

– Ну, для того, чтобы я мог жениться, я должен знать о тебе все.

– Всё – это что? Ты ведь и так все знаешь. Я работаю заведующей отделом исчезающих языков. На мне еще периодика этих народов, в основном архивная. Работа не пыльная, не тяжелая. Меня устраивает все, кроме зарплаты.

– А меня вот ничего не устраивает. Перевожу десять страниц в день, это для меня просто чепуха. Маюсь от безделья. Хочу заняться чем-то полезным. Я ведь много языков знаю, Восточной Европы – практически все, включая беловодский. Чувствую, как тупею. Нужна постоянная практика. А ее нет. Поэтому подумываю уехать.