Страница 60 из 64
— Я хотел, чтобы они были целыми. Понимаешь? Чтобы передо мной ходили не искалеченные огнем существа, а моя семья. Такая, какой я ее запомнил. Мама с ее улыбкой, отец — сильный и строгий, Амелия и Артур — живые, веселые, настоящие. Я думал... я надеялся, что если они будут выглядеть как раньше, то мне станет легче и мой дар... перестанет всех мучить.
Он замолчал, и в этом молчании было столько боли, что я не выдержала. Я подошла к нему вплотную и положила свободную руку ему на грудь, туда, где билось сердце.
— Эдгар, — сказала я тихо. — Посмотри на меня.
Он послушно перевел взгляд.
— Ты не виноват. Слышишь? Ты не виноват в том, что случилось. Ни в пожаре, ни в этом даре, ни в том, что он исказился. Ты просто... слишком сильно любил их и не мог отпустить.
Из глаз матери покатились слезы. Они начали стекать по ее лицу, падать на пол и исчезать, не долетая до камня. Амелия подбежала к ней и обняла, прижимаясь к платью. Артур смотрел на нас серьезно, по-взрослому, и в его глазах плескалась мудрость.
— А Уильям? — спросила я, вспомнив. — Почему он не... такой?
Эдгар посмотрел на портрет старшего брата. Тот стоял на своем мольберте нетронутый.
— Потому что я знал, что он жив, — тихо ответил мужчина. — Пока мне бы не сообщили, что он погиб, или не привезли бы его тело к порогу замка, я бы ни за что не поверил в то, что его больше нет. Может быть, из-за моей уверенности, что с ним все хорошо, дар его не трогал.
Я на мгновение задумалась.
— Но почему оживали только эти портреты? Почему не остальные картины? И почему ночью?
Эдгар проследил глазами за Артуром, который подошел к отцу, и, немного помолчав, ответил:
— Видимо, из-за того, что после смерти семьи я все время проводил только с этими полотнами. Вероятно, они больше всего впитали в себя мой дар... но почему ночью... Я не знаю. Может быть, я уязвимее всего в это время...
Амелия подбежала к Артуру, схватила его за руку и закружилась с ним в каком-то странном, беззвучном танце. Они кружились, и их фигуры становились все прозрачнее, все призрачнее. Отец остановился у окна и посмотрел на луну, и в его профиле было столько спокойствия, столько умиротворения, что казалось, он освободился от тяжелого бремени.
— Все они... — тихо сказал Эдгар. — Лишь транслируют мои чувства, мои переживания. Они — это я.
Я посмотрела на него. На этого человека, который нес этот груз столько лет. Который так любил свою семью, что создал их заново из своего горя, который не мог отпустить, потому что боялся остаться совсем один. Артур, закончив свой танец с сестрой, снова подбежал ко мне. Он протянул руку и дотронулся до моего лица. Почти невесомое прикосновение, но в нем было столько тепла, столько искренней привязанности, что я улыбнулась сквозь слезы.
— Это то, что я чувствую. — Добавил герцог, взглянув на нас.
Я посмотрела на мальчика, на его маленькую ладошку, все еще касавшуюся моего лица, на его серьезные детские глаза, в которых отражался свет, и вдруг в моей голове все начало складываться в единую картину. Они — просто отражения, принявшие знакомые обличья.
Я прокрутила в памяти ночь, когда впервые увидела Артура в коридоре. Он убегал, прятался, не давал себя догнать, а потом, спустя несколько дней, уже стоял и ждал меня. Словно что-то изменилось.
И я поняла.
Сначала Эдгар не хотел, чтобы я видела то, что здесь происходило, не хотел пугать меня раньше времени, не хотел рисковать хрупким доверием, что начало возникать между нами. Но потом, неосознанно, сам начал открываться мне, и дар это понял.
Я посмотрела на герцога, стоявшего передо мной, окруженного отражениями собственной души, и едва сдержалась, чтобы не обнять его.
— Понимаю, — прошептала я. — Они — это ты, все, что ты чувствуешь. Все, через что ты проходишь, — они проживают это вместе с тобой.
Он кивнул.
— Я не знал, как тебе рассказать, — сказал он тихо. — Не знал, сможешь ли ты принять это, поверить, или подумаешь, что я брежу, и... захочешь ли остаться с таким человеком.
Я вновь посмотрела на него. Он боялся. Боялся, что я уйду, что не смогу принять его таким — со всем этим грузом, со всей этой болью, с этими призраками.
— Глупый, — прошептала я, и в этом слове было столько нежности, столько любви, что он вздрогнул.
Я шагнула к нему. Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела, слышала прерывистое дыхание, видела, как дрожали его губы. Я подняла руки и осторожно, почти невесомо, взяла его лицо в свои ладони. Мужчина замер, а глаза расширились от удивления.
Я притянула его к себе и поцеловала.
Это был легкий поцелуй. Робкий, неуверенный, но в то же время наполненный всем тем, что я не смогла выразить словами. Вся моя благодарность за то, что он открылся, моя нежность к израненной душе, моя любовь, которая росла день за днем, час за часом, с каждым его взглядом, с каждой робкой улыбкой, и вдруг...
Мастерская взорвалась звуками.
Я оторвалась от Эдгара, испуганно обернувшись, и замерла. Четыре фигуры застыли посреди комнаты, и от них исходил настоящий гул. Они не говорили — они кричали, плакали, смеялись одновременно. Это была какофония звуков, в которой невозможно было разобрать ни одного слова, но эмоции читались ясно. Радость, боль, облегчение, отчаяние, надежда. Все вместе, все сразу, смешанные в один невероятный, ошеломляющий гул.
Что это? Что происходило? Почему они так реагировали? Но я не успела задать ни одного вопроса, потому что Эдгар притянул меня ближе к себе. Его ладони, такие теплые, такие живые, легли на мои щеки, большие пальцы очертили скулы, и он приник к моим губам снова.
Этот поцелуй отличался от предыдущего. Чувственный, глубокий, отдававший всю ту любовь, что копилась в нем годами одиночества и отчаяния. Он целовал меня так, словно я была единственным источником света в его темном мире, воздухом, которым он дышал, водой, которую пил, смыслом, ради которого стоило просыпаться по утрам. Я отвечала ему. Отвечала так же страстно, так же отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю себя. Мои руки обвились вокруг его шеи, пальцы зарылись в темные волосы, и я чувствовала, как он дрожал, как билось его сердце в унисон с моим.
И вдруг — тишина.
Звуки оборвались резко, словно их отрезали ножом. В комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием. Я медленно оторвалась от Эдгара, все еще чувствуя на губах вкус его поцелуя, и обернулась.
Никого.