Страница 59 из 64
Глава 33.
В мастерской было темно. Пять мольбертов стояли на своих местах и смотрели на нас из полумрака. Я остановилась на пороге. Страх сдавил горло, ноги стали ватными, непослушными. Я побоялась поднять глаза, встретиться с ними взглядом, увидеть то, что видела в ту страшную ночь.
Эдгар сжал мою руку крепче. Почувствовав его поддержку, я глубоко вздохнула и подняла глаза. Все было как обычно. Люди на полотнах не двигались, не смотрели на меня, не подавали никаких признаков жизни. Я облегченно выдохнула и повернулась к Эдгару, вопросительно взглянув на него. Он чуть заметно покачал головой и прошептал:
— Подожди немного.
Мы стояли посреди комнаты, держась за руки, и ждали. Лунный свет медленно полз по каменному полу, тени от портретов удлинялись, и тишина давила на уши так, что, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки.
И потом началось.
Сначала я подумала, что мне показалось. Легкий треск, едва уловимый, как шелест сухих листьев, но он повторился, стал громче, отчетливее. Звук шел от картин. Холсты вновь оживали, краски начинали двигаться, переливаться, и я с ужасом наблюдала, как фигуры на них отделялись от фона, становясь объемными. Я вцепилась в руку Эдгара так, что, наверное, оставила синяки. Дышать стало невозможно. Воздух застрял в легких, сердце заколотилось где-то в висках.
Первым сошел отец. Он шагнул из своего портрета тяжело, грузно, словно нехотя. За ним последовала мать. Ее прекрасное платье волочилось по каменному полу, не издавая ни звука. Амелия спустилась следом. Девочка снова двигалась на ощупь и... улыбалась. Ее яркая, детская улыбка светилась в лунном свете, контрастируя с пустотой головы. Артур вышел последним. Он легко спрыгнул с мольберта и серьезно посмотрел на меня, исподлобья, но в его глазах светилось любопытство.
Они стояли в ряд перед нами — четыре фигуры, четыре призрака, в которых когда-то была жизнь. Я все еще хваталась за герцога и чувствовала, что сейчас упаду. Это было невыносимо, за гранью человеческого восприятия, но Эдгар был рядом. Он сжал мою руку — крепко, до боли — и я почувствовала, как его тепло передалось мне, как его сила влилась в мое обмякшее тело.
— Не бойся, — прошептал он, склонившись к моему уху. Голос звучал спокойно, хотя я чувствовала, как дрожала его рука. — Они не причинят тебе вреда.
Я посмотрела на него. В его глазах не было страха. Только боль, только любовь.
— Расскажи мне, — попросила я тихо, не отводя взгляда от матери, которая смотрела на меня с такой щемящей нежностью, что у меня разрывалось сердце. — Расскажи все. Я хочу понять.
Эдгар глубоко вздохнул.
— Это началось не сейчас, — начал он медленно, словно подбирая каждое слово. — Он был всегда. Дар, который передавался по наследству, но не каждому члену семьи.
Я тут же вспомнила слова Милсона. Эдгар продолжил:
— У всех он проявлялся по-разному. Кто-то мог предвидеть будущее, кто-то лечить смертельно раненных и больных... а у меня это... — Мужчина поднял руку и указал на Артура. — Способность создавать иллюзии, влиять на восприятие людей, на их мысли, чувства.
Я замерла, пытаясь осмыслить услышанное.
— Ты хочешь сказать... ты можешь...
— Мог, — поправил он с горькой усмешкой. — Раньше это было забавой, детскими фокусами. Я мог заставить кого-то увидеть то, чего нет, или исчезнуть то, что есть, мог на мгновение изменить чье-то настроение, внушить мысль. Это казалось безобидным, просто игрой.
Он замолчал, глядя на отца, который медленно, словно нехотя, начал расхаживать по комнате. Герцогиня последовала за ним, ее плавные движения походили на танец. Амелия и Артур, взявшись за руки, кружились где-то в углу, и их детский смех — почти беззвучный, но от этого не менее реальный — наполнял комнату.
— А потом случился пожар, — продолжил Эдгар, и его голос дрогнул. — Я был здесь, но не смог никого спасти. У меня ничего не осталось. Только пепел, только воспоминания и этот проклятый дар. — Он провел свободной рукой по лицу. — Я не знаю, что произошло. Может быть, горе исказило его, может быть, я сам, того не желая, изменил что-то внутри себя, но моя способность... Перестала мне подчиняться, начала жить своей жизнью, транслировать наружу то, что было у меня внутри: мои чувства, переживания, мою боль.
Я посмотрела на мать, которая, проходя мимо, коснулась моего плеча своей прохладной ладонью. В этом жесте не было угрозы, только сочувствие.
— Я проводил здесь все время, — продолжал Эдгар. — В мастерской с этими портретами. Это было единственным местом, где я чувствовал себя... рядом с ними. Я смотрел на них часами, думал о них, вспоминал, и мой дар... видимо, он решил, что мне самому нужна спасительная иллюзия.
— Они стали оживать, — прошептала я, начиная понимать.
— Сначала просто меняли выражение лиц, — кивнул он. — Я замечал краем глаза, что мама улыбалась иначе, чем минуту назад, что отец смотрел строже, что дети... будто играли, застыв в своих позах. Я думал, что схожу с ума, но потом они начали выходить.
Артур, словно услышав, что речь о нем, подбежал к нам. Он остановился в шаге от меня, застенчиво улыбнулся и протянул руку, касаясь края рукава платья. Я посмотрела на этого мальчика — такого живого, такого настоящего в своей призрачности — и почувствовала, как к горлу подступил ком.
— Еще чуть позже... они заговорили, — голос Эдгара упал до шепота. — Вернее, заговорил я их голосами.
Я перевела на него взгляд, не понимая.
— Это всегда был я, Эмма, — сказал он с такой мукой в глазах, что у меня внутри все сжалось. — Все эти голоса, которые слышали люди, которые слышала ты... это были мои мысли, мои разговоры с самим собой, мои воспоминания. Мой дар просто... озвучивал их, придавал им форму моей семьи.
Я вспомнила ту ночь в коридоре, голоса из мастерской.
— Ты разговаривал сам с собой, — поняла я. — Вслух.
— Но я не придавал этому значения, — он покачал головой. — Я просто... мне нужно было слышать их. Даже если это был мой собственный голос, искаженный даром. Они спорили, когда я испытывал противоречивые чувства, печалились, когда мне было плохо, и порой даже улыбались, когда я хоть на какое-то время приходил в себя.
Отец, проходя мимо, остановился и посмотрел на сына. В его глазах было столько отцовской гордости, столько любви, что на мгновение мне показалось, будто он живой.
— В какой-то момент я понял, что они могли не только говорить, — продолжил Эдгар. — Они могли ходить по замку, и тогда... я решил восстановить портреты.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то отчаянное, почти детское.