Страница 43 из 64
Глава 24.
Никого.
Комната была пуста. Те же пять мольбертов с портретами, тот же длинный стол с инструментами, те же высокие окна, в которые проникал слабый лунный свет. Ни мальчика, ни следов его присутствия. Только тишина, запах красок и старого холста. Я медленно обошла комнату, заглянула за мольберты, под стол, в углы. Пусто. Словно его здесь и не было, но я ведь точно слышала, как хлопнула дверь!
И тут мой взгляд упал на портреты.
Сначала я не поняла, что именно изменилось. Они стояли на своих местах, как обычно. Те же лица, те же позы, те же повреждения, но что-то было не так, что-то неуловимо другое, от чего по спине побежал холодок. Я подошла ближе, вглядываясь в лица.
Мать. Она смотрела на меня, но не так, как прежде. Раньше ее взгляд был мягким, чуть грустным, обращенным куда-то вдаль, мимо зрителя. Теперь же ее глаза смотрели прямо на меня. В упор. В них не было ни мягкости, ни грусти. Только холодное, настороженное внимание.
Я отшатнулась. Перевела взгляд на соседнее полотно — Артур. На портрете он больше не улыбался той легкой, детской улыбкой, которая делала его таким живым. Его губы были плотно сжаты, брови чуть нахмурены, а глаза... следили за мной. Я сделала шаг вправо, и его взгляд переместился туда же.
— Этого не может быть, — прошептала я одними губами.
Амелия. У девочки без верхней части лица теперь тоже не было улыбки. Ее место заняла прямая жесткая линия. Там, где должны были быть глаза, зияла пустота, но я чувствовала, что она смотрела на меня и чего-то ждала. Я взглянула на бывшего герцога, и тот, казалось, даже повернул голову, чтобы получше меня увидеть.
Неизменным остался только портрет старшего сына.
Я стояла посреди мастерской, окруженная этими пятью полотнами, и чувствовала, как страх сковывал все тело, делая его ватным, непослушным. Они смотрели на меня и будто спрашивали: «Что ты здесь делаешь? Кто ты такая, чтобы прикасаться к нам?»
— Этого не может быть, — повторила я громче, надеясь, что звук собственного голоса развеет наваждение. — Это просто картины, они не могут...
Но они могли. Они смотрели. Они следили.
Я попятилась к двери, не в силах оторвать взгляд от этих жутких, изменившихся лиц. Подсвечник дрожал в руке, свеча мигала, и в ее неровном свете казалось, что портреты оживают, что они сейчас сойдут с мольбертов и...
Это произошло.
Сначала я подумала, что мне показалось, что это игра света, обман уставшего после бессонной ночи зрения, но фигуры двигались — медленно, неуверенно, словно учились ходить заново. Отделялись от холстов, оставляя за собой пустые, темные провалы, и ступали на каменный пол ногами.
Я смотрела на это, и крик застревал в горле, превращаясь в беззвучный, сиплый хрип. Язык прилип к небу, ноги будто приросли к полу, а сердце колотилось, заглушая все остальные звуки. Первым сошел Артур. Мальчик спрыгнул с подставки и приземлился легко, как кошка. За ним последовала мать. Она ступила с мольберта медленно, плавно, словно во сне. Ее прекрасное платье, которое я с такой тщательностью восстанавливала, теперь висело на ней мешком, бесформенное и блеклое. Ее лицо было обращено ко мне, а губы сложились в подобие улыбки, но это больше походило на оскал, и глаза — те самые, что смотрели на меня с таким холодным вниманием, — теперь оказались на живом лице, и от этого становилось еще страшнее.
Отец шагнул следом. Тяжелая поступь, от которой, казалось, дрогнул пол. Он был самым страшным из всех — огромный, грозный, смотревший единственным глазом. Мужчина мог схватить меня, и я бы никуда не делась. Амелия спустилась последней. Она двигалась на ощупь, выставив руки вперед, и от этого ее движения казались особенно жуткими — словно слепая, ищущая дорогу в темноте.
Только Уильям остался на месте и не ожил. Почему? Я не знала, но сейчас у меня не было времени думать об этом. Четверо — мать, отец и двое детей — стояли возле своих мольбертов, выстроившись в ряд, и смотрели на меня. В мастерской воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только моим собственным дыханием — хриплым, рваным, отчаянным. Я не чувствовала ничего, кроме животного, всепоглощающего ужаса, сковывавшего все тело. Сколько это длилось? Секунду? Минуту? Вечность?
А потом мальчик шагнул вперед. Артур сделал одно небольшое движение в мою сторону, и я закричала.
Крик вырвался из горла сам, помимо моей воли, — дикий, отчаянный, полный такого ужаса, что, казалось, задрожали стены. Я выронила подсвечник, свеча погасла, и в лунном свете они стали выглядеть еще более устрашающими.
Я развернулась и бросилась прочь.
Дверь распахнулась от моего толчка, я вылетела в коридор и побежала. Не разбирая дороги, не думая, куда и зачем. Ноги сами несли меня вперед, туфли громко стучали, и этот звук грохотом отдавался в голове, в которой было пусто. Только одна мысль билась, пульсировала, не давая остановиться: «Беги! Беги! Беги!» Я бежала, пока легкие не начали гореть огнем, пока ноги не стали ватными и непослушными, и только тогда, когда силы были на исходе, я вдруг поняла, где находилась. Это было крыло, где располагались покои герцога.
Я остановилась, хватая ртом воздух, и посмотрела на ближайшую массивную дверь. Не думая ни секунды, бросилась к ней и забила по доскам.
— Ваша светлость! — закричала я, и мой голос сорвался на визг. — Откройте! Пожалуйста, откройте!
Я колотила, не переставая, пока костяшки пальцев не начали саднить, пока легкие снова не загорелись огнем. Я боялась оглянуться, боялась увидеть, что они шли за мной по этому коридору.
Дверь распахнулась так резко, что я едва не влетела внутрь. На пороге стоял герцог. Волосы растрепаны, глаза спросонья расширены, но в них не было ни тени той привычной отстраненности — только тревога, только страх. За меня?
— Мисс Уизерстон! — воскликнул он, хватая меня за плечи, чтобы я не упала, потому что ноги вдруг перестали держать. — Что случилось? Что с вами?
Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только сиплый звук. Я хватала воздух, как рыба, выброшенная на берег, и не могла вымолвить ни слова. Перед глазами все плыло, в ушах шумело, но самое страшное — в глубине коридора мне мерещились тени, которые двигались, приближались.
— Там... — выдавила я наконец, вцепившись в его рубашку мертвой хваткой. — Там...
Герцог вгляделся в мое лицо, и в его глазах мелькнуло понимание. Он видел, что со мной происходило что-то ужасное, что я на грани, что еще немного, и я просто рассыплюсь на части.
— Посмотрите на меня, — попросил он тихо, но твердо. — Ну же, Эмма.