Страница 20 из 64
— Разумеется, госпожа. Я пришлю за вами Люси, когда все будет готово. Ужин обычно в шесть, но если вы хотите поработать подольше...
— Нет-нет, — поспешно ответила я. — В шесть так в шесть. Не хочу нарушать ваши порядки.
Милсон уже собрался уходить, когда меня вдруг осенило:
— Постойте! — окликнула я его. — У меня к вам еще один вопрос.
Дворецкий замер на пороге и вопросительно поднял бровь:
— Слушаю.
Я подошла к портрету матери, вглядываясь в стертые черты, в исчезнувшую улыбку.
— Скажите, а в замке есть другие изображения этих людей? Для восстановления лиц мне нужно знать, как они выглядели на самом деле. Особенно вот здесь, — я указала на поврежденные места, — и у близнецов. Без образца я могу только предполагать, а это неправильно. Я хочу вернуть им подлинные черты, а не то, что покажется мне красивым.
Милсон задумался.
— Боюсь, госпожа, что большинство семейных портретов либо погибли в пожаре, либо были сильно испорчены, но... — он запнулся, и я увидела, как в его глазах мелькнула надежда. — Есть один большой семейный портрет. Там они все вместе. Мы нашли его недавно и его светлость велел перенести его в свои покои.
— Вы думаете, он позволит мне его одолжить? Хотя бы на время, чтобы я могла сверить черты?
Милсон помедлил с ответом, явно взвешивая все «за» и «против».
— Не могу обещать, госпожа, — сказал он наконец. — Но я передам вашу просьбу и объясню, для чего это нужно.
— Спасибо. Я была бы очень признательна.
Дворецкий кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Шаги удалились, и я осталась одна.
В мастерской воцарилась тишина. Та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в старых, давно не обитаемых залах, но здесь, среди этих пяти портретов, она не казалась пугающей, а скорее торжественной. Словно я вошла в храм, где вместо алтаря — пять изуродованных временем и огнем лиц, каждое из которых ждало своего исцеления. Я прикинула объем работы и подумала, с чего начать, какой портрет потребует больше всего времени и сил.
Я остановилась перед портретом старшего брата. Несколько трещин по холсту, повреждена одежда, но все остальное сохранилось. Наверное, лучше всего начать с него или с мальчика. У них обоих лица выглядели достаточно хорошо, чтобы я могла работать, не рискуя ошибиться.
Я подошла к длинному столу, стоявшему у стены. На нем уже лежали какие-то инструменты, кисти. Я открыла одну из банок, понюхала — льняное масло, свежее, хорошее. Рядом стояли баночки с пигментами — охра, умбра, белила, сажа. Немного, но для начала хватит. Основные краски я привезла с собой.
Достав из своей сумки самое необходимое, я разложила все на столе, аккуратно, по порядку, как любила. Подготовка рабочего места всегда меня успокаивала, настраивала на нужный лад. Потом вновь подошла к портрету Уильяма. Осторожно, кончиками пальцев, прикоснулась к холсту в том месте, где трещины были особенно глубокими. Холст держался, подрамник был крепким. Хорошо. Значит, можно работать, не боясь, что все рассыплется от первого прикосновения.
Я придвинула к мольберту высокий табурет, села поудобнее, развела немного краски на палитре и начала. Первые мазки всегда давались труднее всего — боязнь ошибиться, сделать не так, испортить то, что еще можно спасти, но рука помнила свое дело. Я работала медленно, осторожно, то и дело сверяясь с нетронутыми участками, подбирая оттенки, заполняя трещины специальным составом, чтобы укрепить холст изнутри. Время текло незаметно. Я то погружалась в работу с головой, забывая обо всем на свете, то вдруг выныривала, чувствуя, как затекла спина или занемели пальцы, и тогда делала короткую паузу, разминалась, смотрела в окно и снова бралась за кисть.
Уильям смотрел на меня. Вживую он, наверное, был именно таким — уверенным в себе, чуть насмешливым. Интересно, знал ли он, что его младший брат останется совсем один? Знал ли, что уедет и не вернется? Или просто не мог иначе? Я тряхнула головой. Мое дело — картины. Вернуть им жизнь, насколько это возможно, а остальное... пусть остается с теми, кого это касается.
За окном начало смеркаться. Свет, такой ровный и холодный днем, постепенно становился серым, сумеречным, и работать становилось труднее. Я зажгла свечи, которые нашла на подоконнике, но их едва хватало, чтобы осветить основные участки. Тени прыгали по холсту, искажали цвета, мешали видеть мелкие детали.
Я отложила кисть и откинулась на спинку стула, массируя затекшую шею. Сколько же я просидела? Четыре часа? Пять?
В этот момент в дверь постучали.
Стук был тихим, робким, почти неслышным. Если бы в мастерской не стояла такая абсолютная тишина, я бы, наверное, и не заметила.
— Да? — отозвалась я, поворачиваясь к двери.
Та приоткрылась, но, видимо, только для того, чтобы я слышала говорящего.
— Госпожа, — прошептала Люси, — ужин готов. Милсон велел позвать вас.
— Спасибо. Сейчас приду.
Но служанка не торопилась уходить. Она чуть высунулась и так и стояла, не решаясь переступить порог, смотря на меня со смесью любопытства и страха. Ее взгляд то и дело скользил по мастерской, по мольбертам, но не задерживался на них, словно она ожидала, что картины оживут или заговорят.
— Люси, — позвала я мягко, — ты что-то хотела?
Она вздрогнула и замотала головой:
— Нет-нет, госпожа! Я просто... подожду вас в коридоре, чтобы проводить, чтобы вы не заблудились.
Она тут же исчезла, прикрыв за собой дверь. Я вздохнула, собрала кисти, аккуратно промыла их и убрала в сумку. Подошла к портрету Уильяма, окинула взглядом сделанное за сегодня. Совсем немного, но это было лишь началом.
— Завтра продолжим, — пообещала я полотну и самой себе. Потушила свечи, вышла в коридор и заперла дверь.
Люси ждала меня, прижавшись к стене и теребя край фартука. При моем появлении она вздохнула с облегчением и засеменила вперед, то и дело оглядываясь — не отстаю ли я.
— Люси, — окликнула я ее, когда мы прошли уже половину пути. — Ты боишься заходить в мастерскую?
Служанка замерла на мгновение, потом ускорила шаг, будто надеялась убежать от вопроса.
— Я... не боюсь, госпожа, — пролепетала она, не оборачиваясь. — Просто... там эти портреты... они такие... — она поежилась. — Страшные.
— Страшные? — переспросила я. — Почему? Это же просто картины.
Люси резко остановилась и обернулась ко мне. В ее глазах стоял самый настоящий ужас.