Страница 11 из 64
Я же ничего не написала домой! Из-за вчерашних впечатлений совсем об этом забыла. Вскочив с кровати так быстро, что голова на мгновение закружилась, я подбежала к умывальнику. Холодная вода помогла прийти в себя и прогнать остатки сна. Я наскоро собралась и уселась за стол. Что им написать? Что я добралась благополучно? Что замок мрачный, но слуги приветливые? Что герцог странный, но, кажется, не опасный? Писать про ночной кошмар я, конечно же, не стала. Спустя пять минут с этим делом было покончено. Сложив лист, запечатала его каплей сургуча, который нашла в ящике стола, и спрятала конверт в карман юбки. Нужно было узнать, как его отправить.
Вышла в коридор. Дневной свет, пусть и скудный, делал его не таким пугающим, как вчера вечером. Я почти бегом направилась к лестнице, ведущей в малую столовую, которая встретила меня тишиной и пустотой. Камин был потушен, стол накрыт, но прибор стоял только один и был нетронут. Значит, меня ждали, но не стали будить. Я постояла мгновение в растерянности, а потом решила идти на кухню. Найти ее оказалось несложно — запах свежего хлеба и еще чего-то вкусного доносился с конца коридора. Толкнув дверь, я оказалась в просторном, светлом помещении. Здесь было натоплено, в огромном камине горел огонь, над которым висел котел. В воздухе витал аромат трав и выпечки.
Люси первой заметила меня. Она стояла у стола и чистила овощи, и при моем появлении подскочила, едва не уронив нож.
— Госпожа! — выдохнула она.
Тетушка Грета обернулась у котла, и ее лицо расплылось в теплой улыбке. Милсон сидел за небольшим деревянным столом в углу с чашкой в руке, но при моем появлении мгновенно встал, одергивая сюртук.
— Доброе утро, госпожа Уизерстон, — произнес он своим ровным голосом, хотя в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Рад видеть вас в добром здравии.
— Доброе утро, — ответила я. — Простите, что так долго… Я не думала, что столько просплю.
— Господь с вами, голубушка! — всплеснула руками кухарка и вытерла их о передник. — Вам после такой дороги да после ночного переполоха выспаться надо! Мы и не думали будить.
Я перевела взгляд на Милсона, который при словах о «ночном переполохе» едва заметно поморщился.
— Почему меня не разбудили? — спросила я, обращаясь к нему. — Я думала, что здесь строгий режим.
— После… ночных событий, — осторожно подбирая слова, ответил дворецкий, — мы все пришли к выводу, что вам необходим полноценный отдых. Его светлость… — он запнулся, — тоже велел вас не тревожить.
Я моргнула. Герцог велел меня не будить?
— Я сейчас накрою вам в столовой, госпожа, — встрепенулась Люси, откладывая нож и собираясь бежать.
— Нет-нет, не надо! — я остановила ее. — Можно позавтракать здесь? На кухне так… уютно.
Все трое переглянулись. Милсон приподнял бровь, но ничего не сказал, а Грета просияла.
— Конечно, голубушка, конечно! Люси, подай-ка вон ту тарелку, расписную, для гостей, и приборы чистые. Садитесь вон туда, к окошку, там светлее.
Люси засуетилась, накрывая для меня место на краю большого кухонного стола, а женщина уже поставила передо мной тарелку с дымящейся овсяной кашей, щедро политой маслом, рядом — кружку парного молока, мисочку с ягодами, ломоть свежайшего хлеба и даже небольшой кусочек сыра.
— Ешьте, ешьте, — приговаривала она, пододвигая ко мне все это великолепие. — С утра надо плотно кушать, тогда и день хорошо пойдет.
Я взяла ложку и принялась за еду. Каша была восхитительной: маслянистой, сладковатой, с той особенной, домашней теплотой, которую можно почувствовать только тогда, когда тебя кормят с любовью. Грета стояла рядом, наблюдая за мной с явным удовольствием, и вдруг, вместо того чтобы вернуться к плите, опустилась на лавку напротив, оперлась локтями о стол и вздохнула — тяжело, по-бабьи, всей грудью.
— Хорошо-то как, — сказала она негромко, и в голосе ее прозвучало что-то такое, отчего я невольно подняла глаза. — Ах, молодость... Она так прекрасна.
— Грета… — начала я, не зная, что сказать.
— Помню, была так же молода, как вы. — Она махнула рукой, но глаза заблестели. — Я тут тридцать два года. Тридцать два, госпожа. Пришла девчонкой — тощей, злой, с узлом за спиной и с такой обидой на весь свет, что хоть вешайся. Меня никто не брал. Говорили: «Руки не из того места растут, голос громкий, рожа несимпатичная», а местные, царствие им небесное, взяли. Хозяйка так вообще посмотрела на меня, улыбнулась и сказала: «Грета, у нас на кухне всегда нужны люди, и голос у тебя хороший, зычный. Будешь поварят гонять».
Она усмехнулась, покачала головой, и на мгновение я увидела в ней ту самую девчонку — угловатую, неловкую, но с горящими глазами.
— Я тогда ничего не умела. Кашу жгла, суп пересаливала, тесто рвалось. Герцогиня не ругалась. Она сама заходила на кухню, закатывала рукава и говорила: «Смотри, Грета. Вот так надо. Чувствуешь, как тесто дышит? Оно живое. С ним надо лаской». Я смотрела и не верила, что такая знатная дама может стоять у печи, красная от жара, с мукой на носу, а она смеялась и говорила: «Кухня — это сердце дома, Грета. Пока оно бьется — дом жив».
Я отложила ложку, почувствовав, как к горлу подкатил ком. Кухарка смотрела куда-то в сторону, и в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание.
— А потом родились дети, — продолжила она тише. — Уильям, старший брат его светлости, тот с пеленок дрался, я его из кастрюли вылавливала, когда он в нее залезал, а Эдгар… — она улыбнулась, и ее лицо стало мягче, моложе. — Эдгар был другой. Он прибегал на кухню, садился в уголке и смотрел, как я стряпала. Час мог сидеть, не шелохнувшись. Я спрашивала: «Ваше сиятельство, вам чего?» А он говорил: «Вы пахнете, как мама хлебом и яблоками». Да что уж говорить, он всегда был особенным ребенком, так уж Боженька распорядился.
Грета замолчала, вытерла глаза уголком передника — быстро, будто стряхивая соринку.
— Был особенным? Почему? С ним что-то не так? — позвала я тихо.