Одержимость горца. В его власти

Глава 20

– Как? – выдохнула я шёпотом. – Как ты можешь это сделать?

Маринэ не отводила напряжённого взгляда. Её лицо было каменной маской.

– Я расскажу вам всё. Только если вы будете точно уверены. Если дадите своё согласие. – Она помедлила, в её глазах мелькнула тень страха. – Подумайте. У вас есть время до вечера.

Не сказав больше ни слова, она поднялась, взяла корзину с бельём и ушла, оставив меня наедине с этим оглушительным предложением и бушующим внутри хаосом.

Весь остаток дня прошёл как в тумане. Я бродила по дому, не видя его и не замечая ничего. Мысли метались, цепляясь за обрывки воспоминаний.

«Выбраться». Вернуться к своей старой жизни. К свободе. К ежедневному выбору, что надеть, куда пойти, с кем говорить. К возможности общаться с кем захочу и когда захочу.

Но с этим словом приходила и другая картина. Больше никогда не видеть его. Не слышать, как он бросает ключи на столик в прихожей. Не чувствовать его тяжёлого взгляда на себе, который заставляет кровь застывать и кипеть. Не слышать его низкий, хриплый голос, отдающий приказы, которые моё тело научилось выполнять с постыдной готовностью.

И тут до меня дошло, обжигая изнутри страшной, нелепой правдой. Я не просто привыкла к нему. Я не просто боялась его. За эти две недели я к нему привыкла. Я влюбилась.

Осознание было горьким. Я понимала, что это ненормально. Что психологи назвали бы это стокгольмским синдромом – болезненной привязанностью жертвы к палачу. Но знание этого не меняло того, что творилось у меня в груди. Мысль о том, чтобы никогда его не увидеть, вызывала физическую боль, острую и тоскливую.

Но разум заставлял задаваться вопросами. Какого будущего я жду? Вечно быть его пленной птицей? Ждать милостей, подчиняться, жить в страхе и в то же время в порочном упоении от его власти? Потерять себя окончательно?

Нет. Это был тупик. Красивый, опьяняющий, но тупик.

К вечеру решение созрело, тяжёлое, как камень на сердце. Да. Я должна уехать.

Когда стемнело, и в доме затихли последние звуки, в мою спальню без стука вошла Маринэ. Она стояла у порога, вопросительно глядя на меня.

– Я согласна, – прошептала я, и голос мой дрогнул. Глаза наполнились предательскими слезами, но я сглотнула ком в горле. – Я хочу уехать.

Маринэ кивнула.

– Алан сегодня не приедет. Завтра утром приедет мой брат. Он привозит продукты и всё необходимое. Тебе нужно быть готовой. Около семи утра он будет разгружаться у бокового входа в кладовую. Там меньше всего охраны. Тебе надо будет незаметно проскользнуть в кузов его грузовика и спрятаться под брезентом. Брат сделает вид, что не заметил тебя. Он вывезет тебя в город. Дальше... дальше ты будешь свободна.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась.

– Никому ни слова. И будь готова. Это твой единственный шанс.

Я кивнула.

Эта ночь была самой долгой в моей жизни. Я лежала неподвижно, уставившись в потолок, и слушала, как бьётся моё сердце. Оно стучало где-то в горле, громко, неровно, срывая дыхание. Каждый скрип дома, каждый отдалённый лай собаки заставлял меня вздрагивать и вжиматься в матрас, мне казалось, что это шаги Алана, что он вернулся и сейчас войдёт в спальню. Его запах, въевшийся в подушки, вызывал одновременно тоску и панику.

«Я должна уехать. Я должна». Эта мысль билась в такт пульсу, но ей вторила другая, тихая и предательская: «Останься».

Я представляла его лицо, когда он обнаружит моё исчезновение. Гнев? Холодную, безмолвную ярость? Или… равнодушие? Последнее было больнее всего. Я ворочалась, сжимая кулаки, пытаясь загнать обратно глупые, ненужные мне слёзы. Это стокгольмский синдром, твердила я себе. Это не любовь. Это инстинкт выживания. Но от этих знаний не становилось легче.

Когда за окном посветлело, я уже сидела на краю кровати, готовая. На мне были простые джинсы и футболка.

И вот, наконец, я услышала приглушённый рокот мотора и скрип тормозов. Брат Маринэ.

Я подкралась к окну в коридоре, отодвинув край штора ровно настолько, чтобы увидеть старый, видавший виды джип с кузовом, остановившийся у бокового входа. Темноволосый мужчина, чертами лица схожий с Маринэ, вышел из кабины и начал неспешно разгружать коробки. Время пришло.

Сделав глубокий вдох, я бесшумно выскользнула из коридора. Прохладный утренний воздух обжёг лицо. Каждый шаг отдавался в ушах стуком. Мне казалось, что все в доме слышат, как я иду, как предаю его. Я ждала, что из-за угла появится Руслан со своим непроницаемым выражением лица, что сильная рука схватит меня за плечо.

Но двор на удивление был пуст. Я добралась до джипа, его задний борт был опущен. Брат Маринэ, спиной ко мне, заносил очередную коробку в кладовую.

Это был мой шанс.

Ноги были ватными, в глазах стоял туман. Вот он, открытый кузов. Я схватилась за холодный металл, пытаясь подтянуться. Руки дрожали, не слушались.

Сзади послышались шаги.

У меня остановилось сердце.

Но это был просто брат Маринэ, шедший за следующей коробкой.

Он бросил на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд и прошёл мимо, как будто не заметил.

Собрав последние силы, я вскарабкалась в кузов и зарылась под грубым, пахнущим пылью и овощами брезентом. Темнота сомкнулась надо мной. Я лежала, свернувшись калачиком, и пыталась заглушить своё тяжёлое, свистящее дыхание.

И вот раздался хлопок дверцы кабины. Moтор рыкнул. Джип дёрнулся с места и медленно, будто нехотя, покатил вперёд.

Я не верила. Мы ехали. Мимо охраны на воротах? Они просто махнули ему, пропуская нас. Джип набрал скорость, подпрыгивая на неровностях дороги.

Мы выехали. Не верилось.

Слёзы, которые я сдерживала всю ночь, хлынули ручьём, но я кусала в кулак, боясь издать хоть звук. Неужели получилось. Я свободна. Но радости от этого я не чувствовала, наоборот, с каждым метром, удаляющим меня от него, внутри всё разрывалось от боли.