Страница 25 из 32
Глава 19
Прошло две недели.
Я сидела в глубоком плетёном кресле на веранде, укрытая от палящего солнца широким навесом. В руках у меня остывал чай, но я не пила. Я смотрела. Внизу, на выжженном тренировочном поле, занимались парни из его охраны. Шестеро. Все под стать ему – рослые, собранные, мускулы играли под кожей, блестящей от пота. Их движения были отточенными и лишёнными всякой суеты – удары по грушам, спарринги, работа на выносливость. Всё это происходило в почти полной тишине, прерываемой лишь хриплыми командами тренера и глухими ударами по снарядам.
Алан снова уехал. С утра, не сказав ни слова, только бросив на прощание тот самый взгляд – тёмный, обещающий, что это не конец. И теперь я была здесь, одна, в его огромном, строгом доме-крепости, затерянном где-то в горах.
Две недели. Всего две недели, а ощущение, что пролетела целая жизнь. Или, скорее, закончилась одна и началась другая.
Помню тот самый первый день, когда он привёз меня сюда после той безумной ночи. Я была как побитая собака – вся в синяках, в ссадинах на внутренней стороне бёдер от его щетины, с трясущимися руками. Он не спрашивал. Он внёс меня на руках, уложил в эту самую постель и сказал: «Ты теперь здесь». Это был не вопрос и даже не приказ. Это был факт. Закон.
Следующие дни слились в череду уроков покорности. Днём, когда он уезжал по своим делам, я была пленницей, которой дозволялось всё, кроме одного – выйти за периметр. Я изучала дом. Минимализм, сталь, стекло, тёмное дерево. Ничего лишнего. Всё дышало им, его силой, его контролем. Я находила его вещи – зажигалку, забытый на столе кожаный ремень, книгу по военной стратегии – и прикасалась к ним, как к святыням, пытаясь понять хозяина.
Но настоящая жизнь здесь начиналась с его возвращением. Сумерки опускались на дом, и с первым звуком его шагов в прихожей воздух становился гуще, электризуясь. Я научилась узнавать его настроение по звуку, с которым он бросал ключи на столик.
Секс… это было не то слово. Это был ритуал. Продолжение того, что началось в первую ночь. Каждый раз – новый виток, новое испытание моих границ. Он требовал полного подчинения, и в этом подчинении я обнаруживала странную, оглушающую свободу. Не нужно было думать, решать, бояться. Нужно было только чувствовать и повиноваться. Он мог быть нежен, почти ласков, растягивая удовольствие до невыносимого предела, а на следующий день – жёсток и требователен, заставляя меня краснеть и стонать от стыда и наслаждения одновременно.
Он учил моё тело откликаться на малейшее его прикосновение, на один только взгляд. И я училась. Я узнала, что моя покорность заводит его сильнее всего. Что тихий стон «Алан…» вырывает у него из груди тот самый низкий, хриплый рык, от которого по всему моему телу бегут мурашки.
Внизу один из парней, русый детина, с силой ударил по груше, от которой та заходила ходуном. Его спина была мокрой от пота. Я наблюдала за их тренировкой, и внутри всё сжималось от странного чувства. Они были частью его мира. Силы, которая его окружала и которую он олицетворял. И теперь, наблюдая за ними, я понимала – я тоже стала частью этого мира. Его самой сокровенной, самой уязвимой и самой принадлежащей ему частью.
Я сделала глоток остывшего чая. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона.
Мимо через двор шла Маринэ, неся корзину со свежим бельём. За эти две недели она из молчаливой тени превратилась в единственный источник живого общения. Её присутствие стало глотком воздуха в этой мужском молчаливом обществе.
– Маринэ, – окликнула я её, прежде чем она успела скрыться в доме. – Присоединяйся, если не занята. Чай ещё есть.
Она замедлила шаг, бросила короткий взгляд на меня, потом на ворота. Лёгкая пауза, и она поставила корзину на пол веранды.
– Если только ненадолго, Вероника, – сказала она, принимая чашку. Она приняла горячую фарфоровую чашку от меня.
Мы сидели в тишине, иногда переговариваясь, в последние дни всё чаще и чаще. Она рассказывала о жизни в горах, о местных обычаях, о городе внизу, который я видела лишь издалека, как заманчивый мираж. Постепенно круг моего общения расширился. Даже с Русланом, его правой рукой и, казалось бы, эталоном бездушной преданности, мы стали обмениваться парой фраз. Под этой грозной маской я разглядела не столько жестокость, сколько железную верность Алану. Глядя на него, я думала, что такого преданного человека каждый бы хотел иметь рядом с собой.
И всё равно, несмотря на эти редкие беседы, меня разъедало одиночество. Особенно острым оно было днём. Это была тоска по другому человеку, физическая потребность в его присутствии. Каждый мой день был лишь ожиданием. Отсчётом часов до его возвращения.
– Он сегодня поздно вернётся, – вдруг проговорилась я, сама не ожидая, что мои мысли обретут голос. Я смотрела не на Маринэ, а куда-то в багровеющий горизонт. – Иногда мне кажется, что вся моя жизнь сейчас – это просто пауза. Длинная, тягучая пауза между моментами, когда он здесь.
Я ждала кивка, понимания, молчаливого сочувствия, которое я читала в её глазах и раньше. Но последовавшая тишина затянулась, стала напряжённой. Я почувствовала её пристальный взгляд и, наконец, повернула голову.
Маринэ сидела, наклонившись вперёд, её чашка стояла нетронутой. Её глаза, обычно такие спокойные, смотрели настороженно. Она быстрым движением оглянулась через плечо, убедилась, что мы одни, и затем наклонилась ко мне так близко, и быстро прошептала:
– Я могу помочь вам выбраться отсюда.
Выбраться? Это было так странно. Ведь она сама говорила про преданность Алану. А теперь...
– Я знаю, что вы не привыкли к такой жизни. Вас тянет домой. И если вы хотите вернуться, просто кивните.
Я замерла, не зная, как поступить. Ведь мне хотелось домой, хотелось вырваться отсюда, вернуться к своей жизни, но...но это значило, если я уйду, то больше никогда сюда не вернусь.