Не его уровень

Глава 5

— Деточка, похоже, ты беременна.

На меня сверкнули хитрые глаза из-под густых нарощенных ресниц.

Я моргнула.

Беременность была настолько тупой, настолько невозможной мыслью, что мозг сначала просто отказался это думать. Как будто мне сказали не про мое тело, а про чей-то чужой, плохо написанный сюжет из сериала.

Любовь Никитична рядом ахнула и резко повернулась ко мне. Ее маленькая сухая ладонь легла мне на запястье, а меня обдало холодной волной то ли ужаса, то ли ветра, предшествующего грозе, которая собиралась за огромными окнами.

За стеклом город вдруг стал почти черным. Пальмы гнулись, небо висело низко, плотное, фиолетовое, будто город собирались выключить.

— Что значит “похоже”? — спросила Любовь Никитична. — Вы уж определитесь, Аглая. Или беременна, или похоже. Я за “похоже” такие деньги не плачу.

Гадалка улыбнулась.

Ее звали Аглая. Хотя я почти не сомневалась, что в паспорте она была какой-нибудь Анжелой из Фресно или Аллой Борисовной из соседнего штата. Но здесь, в этом доме, среди бархата, свечей и золотых карт, она могла быть кем угодно.

Она сидела напротив нас в низком кресле цвета старого вина, в шелковом халате с драконами. Ее руки были унизаны золотыми кольцами. Каждое выглядело так, будто стоило месячной аренды обычного человека. На столике между нами лежали карты таро. Черные, тяжелые, с золотым срезом. Такие карты не покупают в эзотерической лавке у метро. Такие карты тебе продают вместе с ощущением, что ты не наивная дурочка, а родовая ведьма, которая “работает с энергиями”.

Комната тоже очень старалась убедить меня в этом.

Высокие потолки, мебель из темного дерева. Витражный торшер. На полках стояли кристаллы размером с голову младенца, бронзовые статуэтки, какие-то чаши, книги с потертыми корешками и маленькие флакончики без этикеток. В воздухе смешались сандал, пчелиный воск, дорогие духи Аглаи и что-то травяное, горькое, будто здесь одновременно очищали ауру и прятали доказательства.

Мои голые ноги прилипли к дурацкому бархатному пуфику, на котором я сидела.

Где-то моя жизнь свернула не туда.

— Беременность крайне маловероятна, — сказала я.

Голос получился дебильным, как будто я горячая врачиха из дешевого сериала. Обычного сериала, который показывают мамочкам днем по вторникам. Я-то уж точно не должна была пополнить их ряды.

Рука Любови Никичны чуть сильнее сжала мое запястье.

— Крайне маловероятна? — переспросила Аглая и снова улыбнулась. Улыбка у нее была неприятная. Кажется, мы нарвались на мошенников.

— Да.

— Деточка, в моей практике “крайне маловероятно” обычно означает “я очень надеялась, что пронесет”.

— Аглая, — сказала Любовь Никитична с таким видом, будто сейчас ударит ее сумочкой. — Без хамства. Девочка у меня нервная.

— Я не нервная, — сказала я.

— Ты уже десять минут ковыряешь ногтем пуфик за восемь тысяч долларов.

Я опустила взгляд. И правда ковыряла.

Так. Спокойно. Бархатный пуфик это не гинекологическое кресло. Маша, не будь дурындой. Не надо верить каждой непонятной шарлатанке с ресницами, как у тропической птицы. Придем домой, сделаем тест, проверим и перестанем сходить с ума.

Хотя я уже сходила.

Со стороны кажется, что у таких, как я, точнее у девушек моей профессии, много половых партнеров и мы ведем беспорядочную половую жизнь.

За других не скажу, а у меня уже около года не было интимных отношений.

До Алекса.

До его рук. До его голоса у моей шеи. До его “Маша”, сказанного так, что внутри у меня что-то старое и голодное разом проснулось. До того номера, где я на несколько часов поверила, что между нами возможно что-то настоящее.

Но Алекс предсказуемо молчал. Три недели тишины. Поэтому я здесь, готовая поверить каждой шарлатанке за призрачную надежду, что он обо мне думает.

Я не заходила к нему в соцсети. Ни разу за эти три недели.

Не смотрела сторис, не проверяла лайки, не читала спортивные новости, не вводила его имя в поиске, хотя пальцы несколько раз сами почти сделали это. Я даже заблокировала себе уведомления от пары фанатских аккаунтов “Рейвенс”, на которые подписалась еще до того, как решила, что я сильная девочка и мне все равно.

Не все равно.

Сначала я была спокойна. Ну пропал и пропал. Такое поведение мужчин для меня не открытие века. Кто-то исчезал после первой ночи. Кто-то возвращался через месяц с “как ты?”. Кто-то пытался сделать вид, что между нами было больше, чем было, когда ему становилось скучно.

Только Алекс Зорин не был одним из них. С ним хотелось не сбежать под утро, а остаться.

Я не хотела этого признавать, поэтому не признавала. Очень удобно. Днем работала, отвечала подписчикам, улыбалась в камеру, делала вид, что у меня отличное настроение и новая жизнь. Ночью смотрела в потолок и ждала сообщение, которое не приходило.

Смешно даже.

Хочу одного, делаю другое. Чтобы не делать себе больнее. Чтобы не фантазировать. Чтобы не мечтать, что такой как Алекс когда-нибудь сможет при всех назвать меня своей.

— Деточка, вы не дышите, — сказала Аглая.

Я резко вдохнула.

Любовь Никитична наклонилась ко мне ближе.

— Мия, дорогая, если мужчина не пишет три недели, это еще не повод беременеть ему назло.

— Я не беременела ему назло.

— Вот и славно. Значит, если беременна, то исключительно по любви. Это, конечно, еще глупее, но хотя бы романтично.

Аглая неторопливо перевернула еще одну карту. Я уставилась на нее, хотя ничего в этом не понимала.

— Императрица, — сказала Аглая.

Любовь Никитична фыркнула.

— Я тебе ничего не доказываю, деточка. Я читаю расклад. Возможно, беременность. Мужчина с сильной публичной энергией. Спорт или сцена. Много внимания, много женщин вокруг, много чужих глаз. Он хочет контролировать впечатление, но плохо контролирует последствия.

— Очень универсально, — сказала я. — Подойдет половине города.

— А тебе?

Я промолчала. Любовь Никитична поставила чашку на столик.

— Так, хватит играть в “угадай мелодию”. Аглая, у вас есть кто-нибудь живой в доме? Горничная? Ассистентка? Личный демон?

Аглая нажала кнопку на маленьком золотом пульте.

— Стефани, зайди, пожалуйста.

— У нее ассистентку зовут Стефани, — пробормотала Любовь Никитична. — А я-то думала, сейчас влетит ворона с кредиткой.

— Я вас слышу, Любонька.

— Надеюсь. За такие деньги тут все должны слышать мои страдания.