Не его уровень

Глава 2

— А потом этот старый хрыщ мне заявляет, что привык, чтобы ему завтрак готовила любимая женщина. Клешни-то не отвалятся кофе сварить? Машут, ты чего молчишь? Утомила бабка тебя?

Любовь Никитична Миллер чуть сдвинула темные очки к кончику носа и посмотрела на меня поверх стекол.

Любонька не могла меня утомить.

Она могла утомить администрацию нашего жилого комплекса, троих бывших адвокатов, детей своего покойного мужа и любого несчастного, кто совершал ошибку и начинал с ней спорить. Но меня нет.

Я лежала на шезлонге у бассейна, смотрела на блики в ярко-голубой воде и пыталась делать вид, что у меня просто выходной. Солнце грело бедра, лед в стакане давно растаял, на коже пахло кокосовым кремом. Вокруг тихо шелестели полотенца, кто-то листал журнал, кто-то лениво разговаривал по телефону о деньгах так спокойно, будто обсуждал погоду.

А у меня с самого утра в горле стоял ком. Дурное предчувствие.

Как будто тело уже знало, что я собираюсь залезть туда, где меня снова размажут по красивой стене. В мыслях я все еще строила планы, выбирала платье и вспоминала, как Алекс Зорин написал мне “Маша Соколова”, а живот уже неприятно сжимался.

Маша, конечно, хотела пойти. Мия делала вид, что ей просто любопытно.

— Ну что за выражение на твоем личике, — сказала Любовь Никитична.

— Какое?

— Как у моей третьей свекрови, когда я сказала, что не умею готовить и не собираюсь учиться.

— Это плохо?

— Для свекрови было плохо. Для меня отлично. Я потом развелась и купила первую яхту.

Я повернула голову и впервые за утро улыбнулась.

Любовь Никитична Миллер была самым странным человеком в нашем доме и, возможно, самым нормальным. Семьдесят восемь лет, оранжевая льняная рубашка, белые брюки, золотые браслеты на тонких запястьях и такие серьги, будто она вышла к бассейну не загорать, а принимать дары вождя соседнего племени. Или головы поверженных врагов.

Она говорила по-русски уже неровно. Иногда путала окончания, иногда вставляла английские слова, когда не могла вспомнить нужное, но ругаться умела чисто. Видимо, мат не забывается даже после пятидесяти лет эмиграции.

В доме ее называли миссис Миллер. Я называла Любовь Никитична, потому что ей это нравилось. Она говорила, что Любовь Никитична звучит как бабка, которая пережила всех мужей и еще собирается танцевать на их могилах.

Мужей у нее было шесть.

Она рассказывала о них так, будто пересказывала сезоны длинного сериала. Один был бедным и красивым. Другой богатым и скучным. Третий, по ее словам, “немножко криминальный, но с хорошими манерами”. Последний был техасским фермером-миллионером. Его взрослые дети после его смерти решили, что русская жена должна поцеловать его в лоб, положить цветы на могилку и исчезнуть из завещания.

Любовь Никитична не исчезла.

Она судилась с ними восемь лет и отсудила столько, что теперь могла пить просекко у бассейна, заниматься пилатесом с личным тренером и называть молодых мужчин “неудачной инвестицией”.

— Так что с тобой? — спросила она и лениво помешала трубочкой лед в стакане. — Не ври. Врать ты умеешь только на камеру. Мне дурно уже.

— Мне написал один парень.

— Ну и?

Я провела пальцем по холодному стакану. На коже осталась мокрая дорожка.

— Мы учились в одной школе.

— О. Старое мясо.

— Любовь Никитична.

— Что? Старое мясо всегда воняет сильнее свежего.

Я прикрыла глаза рукой от солнца и рассмеялась уже по-настоящему. С ней было легко смеяться. Наверное, потому что она никогда не делала вид, что жизнь серьезнее, чем кажется.

— Его зовут Александр Зорин. Для всех Алекс. Он из русской семьи. Сейчас играет за “Лос-Анджелес Рейвенс”. Ну, только начинает нормально играть. Сезон скоро стартует, вокруг него много шума.

— Баскетболист?

— Да.

— Высокий?

— Ну конечно.

— Красивый?

Я посмотрела на воду.

— Был.

— Значит, стал еще хуже.

— Он был парнем, по которому сходила с ума вся школа.

— И ты?

— Я была в первых рядах.

Любовь Никитична сняла очки совсем. Вот теперь ей стало интересно.

— Он тебя обижал?

— Нет. В этом и проблема. Он был нормальным. Вежливым. Добрым даже.

— И ты, конечно, решила, что это знак судьбы.

— Мне было шестнадцать.

— Машут, некоторым семьдесят восемь, и они все еще думают, что если мужчина сам помыл чашку, это знак судьбы. Возраст не отменяет дурость, он только делает ее смешнее.

Я отпила кофе со льдом. Он был водянистый, но холод немного помог.

— Мы с ним вообще общались только потому, что оба были из русских семей.

Любовь Никитична улыбнулась мягче.

— Это важное.

У меня неприятно кольнуло под ребрами.

— И что этот баскетболист написал тебе? — спросила Любовь Никитична.

— Написал: “Маша Соколова, ты ли это?”

— Ах, гад.

Я молчала.

— Он предложил что-то конкретное? — спросила Любовь Никитична.

— Не совсем. Сказал, что будет рад увидеться. Сегодня у команды закрытый прием перед сезоном. Я увидела сторис. Могу попасть.

— Через него?

— Нет. Сама.

— Уже лучше.

— Но у меня плохое чувство.

— Конечно плохое. Ты идешь не на вечеринку, а на похороны своей старой фантазии. Такое редко бывает весело.

Я посмотрела на нее.

— Вы умеете поддержать.

— Умею. Поэтому и говорю правду. Если фантазия умрет, ты свободна. Если не умрет, у нас будет интересный вечер.

— У нас?

Любовь Никитична надела очки обратно и взяла стакан.

— Я иду с тобой.

— Вы?

— А кто? Твои подписчики? Максимум что они могут это попросить фото пяток.

Я рассмеялась, но на сердце почему-то стало легче.

— Вы правда хотите пойти на эту скучную тусовку?

— Я хочу посмотреть на мужчину, из-за которого ты сидишь как сирота перед витриной с тортами.

— Я вообще-то и есть сирота.

— Вот именно. Поэтому я иду. Сиротам нельзя ходить к старым мечтам без взрослой женщины с хорошим адвокатом.

К вечеру плохое чувство никуда не делось, но я решила, что это не повод сидеть дома. Если бы я каждый раз слушала свои тревоги, я бы до сих пор жила в чужой комнате, благодарила за хлопья и носила платья, которые мне не нравятся.

Я выбрала красное.