Не его уровень

Пара рэперов попроще хотя бы не строили из себя святых. Они светили меня в сторис, и это дало мне больше подписчиков, чем месяц рекламы. Один политик писал так осторожно, будто каждое сообщение уже читали его юристы. Музыканты звали на закрытые вечеринки. Модели присылали сердечки. Спортсмены начинали с “ты не такая, как все” и через пять сообщений просили фото, которое не выкладывают в общую ленту.

Я листала сообщения лениво, еще не до конца вернувшись в тело после стрима.

Ничего интересного. Те же предложения. Те же скучные комплименты, которые я слышала сотни раз. Те же мужчины, которые хотели почувствовать себя исключением, не предлагая ничего исключительного.

В сообщениях мелькнула синяя галочка.

Я даже не сразу поняла, почему остановилась. Просто палец замер над экраном, а внутри неприятно кольнуло что-то старое, почти забытое.

На фото он был в черной бейсболке и простой белой майке. Лицо наполовину в тени, плечи шире, чем я помнила, взгляд спокойный, уверенный.

Алекс Зорин.

В шапке стояло сухо и просто: команда, восьмой номер, защитник, колледж, почта менеджера. Сотни тысяч подписчиков. Фото с площадки. Видео, где он забивает сверху, а зал поднимается на ноги.

Алекс Зорин.

Мальчик, в которого была влюблена вся школа. Ну и я, конечно же в первых рядах. В школе он был Алексом для всех.

Для меня иногда Сашей.

Не вслух, конечно. Я не была настолько смелой. Просто когда слышала, как его мама забирает его после игры и говорит: “Саша, куртку надень”, у меня внутри почему-то становилось теплее.

Наверное, только из-за этого мы вообще перекинулись в школе парой фраз. Две русские фамилии в списках, две мамы с акцентом, два человека, которые знали, что такое отвечать дома на одном языке, а в школе на другом.

Он был не просто красивым. Красивых мальчиков хватало. Алекс был таким, рядом с которым люди сами начинали светиться ярче, лишь бы он заметил. Учителя улыбались ему дольше. Парни хотели играть с ним в одной команде. Девочки поправляли волосы, когда он заходил в столовую. Он был из тех парней, которых ненавидишь за то, что они даже не замечают, как легко им все дается. И за то, что всё равно не можешь отвести взгляд.

Он играл в баскетбол так, будто пол в спортзале принадлежал ему по праву рождения.

Высокий, быстрый, спокойный. Уже в школе про него говорили, что у парня большое будущее. У него будущее было как прожектор над площадкой. Видимое всем.

Плохого парня можно было бы пережить.

Алекс был хуже. Он был хорошим.

У меня в то время была очередная приемная семья, куртка с распродажи и привычка заранее извиняться, если занимала слишком много места.

Я была тихой. Правильной. Слишком благодарной.

И до безумия влюбленной.

Я писала его имя на полях тетрадей, а потом зачеркивала так сильно, что рвала бумагу. Перед сном шептала глупые фразы, найденные на подростковых форумах, потому что тогда еще верила: если повторять желание достаточно долго, вселенная услышит.

Алекс Зорин замечает меня.

Алекс Зорин выбирает меня.

Алекс Зорин любит меня.

Вселенная не услышала.

Алекс был со мной вежлив, и этим все только портил. Как-то раз поднял мой учебник, который я, кажется, нарочно уронила ему под ноги. Однажды придержал дверь. Однажды спросил “ты в порядке?”, когда я плакала в коридоре после звонка от соцработника.

Я потом неделю жила на этом “ты в порядке?”.

Потом он уехал в колледж. Я сменила школу. Жизнь сделала со мной то, что делает со всеми девочками, которые слишком долго мечтают о признании: сначала отучила надеяться, потом научила продавать надежду другим.

Лос-Анджелес Рейвенс.

Я видела новости. Через несколько дней Алекс начинал сезон в составе одной из самых обсуждаемых команд лиги. Новый контракт, большие ожидания, лицо франшизы. Спортивные медиа обожали такие слова. Лицо франшизы. Будущее команды.

И это будущее команды написало мне в личные сообщения.

Маша Соколова, ты ли это?

Я смотрела на экран и почему-то не могла сразу улыбнуться.

Маша Соколова. Так меня не называл теперь почти никто.

Не знаю, помнишь ли ты меня. Westbrook High. Я Алекс.

Я тихо рассмеялась. Помню ли я.

Я помнила его мокрые волосы после игры. Помнила белую форму с номером двенадцать. Помнила, как он смеялся, запрокидывая голову, а у меня от этого становилось жарко под школьной кофтой. Помнила, как однажды он сел рядом со мной на скамейку, потому что больше не было места, и я весь следующий урок не понимала, что написано в учебнике.

Я в городе перед стартом сезона. Увидел твой профиль и не поверил. Буду рад увидеться, если ты не против.

Он не писал грязно. Не делал вид, что мы чужие люди, которым нужно сразу перескочить через все лишнее. В его сообщениях было что-то почти нормальное.

Почти.

И, может быть, именно поэтому у меня внутри проснулась не Мия.

А Маша.

Та самая девочка с его зачерканным именем на полях тетради. Та, которая слишком долго верила, что если однажды Алекс Зорин посмотрит на нее по-настоящему, все плохое с ней окажется временным.

Я сделала глоток кофе. Он обжег язык, но я не сразу почувствовала боль.

Взрослая часть меня знала, что можно ждать от таких парней. Взрослая часть меня видела достаточно отелей, черных машин, закрытых лифтов и утренних блокировок, чтобы не строить сказку из нескольких вежливых сообщений.

Но где-то глубже, под дорогим бельем, под кожей, под именем Мия, все еще жила девочка, которая хотела не просто быть желанной. Она хотела, чтобы ее узнали.

Я снова открыла его сторис. На последней был темный фон, золотые буквы и отметка отеля. Я могла попасть туда без его приглашения.

Я не ответила.

Поставила чашку на тумбу, поднялась и пошла в гардеробную. Свет включился мягко, по движению, открывая ряды платьев, шелка, кожи, тонких бретелей и тканей, которые существовали на границе между “дорого” и “нельзя”.

Я провела пальцами по черному платью, потом по серебряному, потом остановилась на красном. Оно было слишком смелым для случайной встречи и идеально подходящим для встречи, о которой я мечтала восемь лет назад.

В зеркале на меня смотрела Мия. Но внутри у нее, глупо и почти больно, билось детское Машино сердце.

Завтра я увижу Алекса Зорина.