Страница 11 из 22
Глава 6
Тест оказался положительным.
Все пять.
Любовь Никитична смотрела на них, выложенных рядышком на краю мраморной раковины, как на улики с места преступления. Потом посмотрела на меня. Я стояла у стены и изучала плитку напротив. Плитка была очень красивая. Серая, матовая, с тонкими золотыми прожилками. Дорогая. Хорошо, что здесь была такая красивая плитка, потому что смотреть на пять положительных тестов я уже не могла.
— Ну, — сказала Любовь Никитична.
— Не надо, — сказала я.
— Я ничего не сказала.
— Вот и хорошо.
Она помолчала секунду. Потом взяла один тест двумя пальцами, посмотрела на него как на документ и аккуратно положила обратно.
— Аглая будет очень собой довольна.
Я оттолкнулась от стены, прошла к раковине и включила холодную воду. Намочила руки, запястья, потом просто смотрела, как вода стекает вниз. Холод немного помог. Не с мыслями, но хотя бы с температурой кожи.
Алекс Зорин.
Три недели молчания. Черная машина у отеля, которую он вызвал, чтобы выдворить меня чуть аккуратнее. И теперь это.
Ребенок.
Слово легло на дно сознания тихо, почти невесомо, а потом стало разрастаться, как трещина в стекле, медленно, необратимо.
— Ему надо сказать, — произнесла я. Не Любоньке. Просто в воздух.
— Надо, — согласилась Любовь Никитична без лишних слов.
Я выключила воду. Подняла глаза в зеркало. Девушка там выглядела спокойной. Незнакомая девушка. Умеющая держать лицо.
— Только не сейчас, — сказала я.
Сначала мне надо было самой с этим пожить.
***
Стефани вышла первой. Потом Анна — с визиткой, которую она все-таки оставила, и с таким видом, будто и сама не до конца понимала, зачем. Аглая проводила нас до двери, и в ее взгляде не было торжества. Только что-то тихое и немного усталое.
Мы с Любовью Никитичной ехали молча.
Она не спрашивала меня ни о чем и не утешала. Просто сидела рядом и смотрела в окно, и это было лучшим, что она могла сделать.
Дома я закрылась в ванной.
Не плакать. Просто побыть там, где не нужно было держать лицо. Я сидела на краю ванны, смотрела на кафель и думала о деньгах.
Не о нем. О деньгах.
Потому что я была честным человеком — хотя бы с собой, хотя бы здесь, за закрытой дверью. И честный человек должен был признать: то, что сейчас жило внутри меня размером с точку — это был билет. Самый настоящий золотой билет, о котором половина девушек в этом городе мечтала вслух, а вторая половина молчала, но думала о том же.
Ребенок от игрока лиги.
Я знала, как это работает. Видела. В новостях, в чужих историях, в разговорах, которые велись в закрытых чатах между девушками, понимающими правила игры лучше любого агента. Алименты в таких случаях не были деньгами на памперсы. Это были деньги на жизнь. На дом. На частную школу, летние лагеря, репетиторов по всему, что ребенок захочет попробовать. На то, чтобы мать этого ребёнка никогда больше не укладывала вещи в мусорный пакет и не благодарила чужих людей за место в чужой комнате.
Никогда.
Я могла этого не хотеть и все равно это понимать.
И я понимала.
Сидела на краю ванны и очень ясно, очень трезво думала: у тебя внутри — финансовая безопасность на ближайшие восемнадцать лет минимум. И все, что тебе нужно сделать — это быть тихой и удобной. Подстроиться. Не создавать шума. Не упустить свой шанс. Принять то, что предложат, подписать то, что попросят, и жить так, чтобы его миру было комфортно о тебе не думать.
Стать частью сделки.
Я уже умела быть частью сделки. Я делала это годами, перед камерой, за деньги, с улыбкой. Подписчики платили за иллюзию близости, я продавала её профессионально, без лишних чувств. Это была работа.
Но вот в чем была проблема.
Это были не абстрактные люди за экранами. Это был бы мой ребенок.
Который однажды вырастет достаточно, чтобы спросить: а где папа? И что я ему отвечу? Что папа приезжал через черный вход, потому что его агент считал нашу семью репутационным риском? Что, если это мальчик и он найдет видео со мной, которые я никогда не смогу вычистить до конца. Свою репутацию не смогу вычистить до конца.
Я закрыла глаза.
Мама пахла кофе и дорогим кремом для рук. Она говорила: будь сильной, Маша. Она говорила это так, будто сила — это что-то, что всегда при тебе, как ключи в кармане. Просто знай, что она есть, и она будет.
Мама не знала, что иногда сила — это отказаться от золотого билета.
Иногда сила — это самое дорогое, что у тебя есть.
Я открыла глаза. Посмотрела на свои руки. Потом достала телефон.
Его страница открылась сама — я сказала бы, что нечаянно, но я устала врать себе хотя бы здесь, за закрытой дверью.
Он не знал.
У него была тренировка, команда, смех в раздевалке и сезон впереди. А у меня три недели тошноты по утрам, пять тестов на чужой раковине и ощущение, что я принимаю самое важное решение своей жизни в одиночку.
Я закрыла его страницу.
Открыла сообщения. Нашла его номер, сохранённый той ночью автоматически, пока он спал.
Написала коротко:
Нам нужно встретиться. Лично.
Отложила телефон. Подождала.
Двадцать минут — и экран загорелся.
Когда тебе удобно?
Я назвала кофейню в Санта-Монике. Маленькую, без фотографов и знакомых лиц. Из тех мест, где можно сидеть у окна и говорить тихо.
Завтра в одиннадцать.
***
Он опоздал на семь минут.
Я считала. Не специально — просто смотрела на часы над баром и считала, потому что это было лучше, чем сидеть и представлять его лицо.
Дверь открылась. Он вошел в кепке и темной куртке, осмотрел зал, нашел меня. Подошел. Сел напротив.
Между нами была маленькая чашка моего остывшего кофе и три недели молчания.
— Привет, — сказал он.
— Я беременна, — сказала я.
Лучшего вступления я так и не придумала. Да и не было его.
Алекс не пошевелился. Смотрел на меня — секунду, две. В его глазах что-то дрогнуло, что-то сложное и некрасивое. Что-то, что уже просчитывало последствия раньше, чем успело просто почувствовать. Кровь как будто отхлынула от его кожи, а пальцы на столе сжались так, что побелели костяшки.
Потом он моргнул. И все испортил.
— Ты уверена? — спросил он.
— Пять тестов. Так что да.
Он медленно выдохнул. Посмотрел в сторону. Потом обратно. Сложил руки на столе, будто собирался что-то серьезно обсудить.